Впрочем, у нас в городе все было недалеко от всего — по крайней мере в то время, когда он еще не расползся по сельской округе, — хотя через каждые две улицы район назывался по-другому и от нас требовали, чтобы мы не путали эти названия. Бессмысленный педантизм вроде поэзии — упоение сложностью, смакование мелочей, упрямый отказ забывать известное. От точности в названиях не было практической пользы, потому что жители города и так не могли в нем заблудиться, а кто-то другой если и заблудился бы, то ненадолго. Приезжие знали совсем немного названий и в основном не понимали, где находятся в этой путанице улочек, а кроме того, большей части этих названий все равно не было ни на каких уличных табличках и никто никогда не пользовался картой. Городок-то был маленький, и если ты терял ориентиры, то просто шел прямо, пока не замечал их снова, или, если не боялся показаться глупым, спрашивал у кого-нибудь дорогу.
Работа в правительственном учреждении означала, что я должен каждый день надевать чистую рубашку и мне не надо снимать ее из-за того, что я обливаюсь потом на солнце. Я не обязан был потакать капризам бригадира и выполнять грубые приказания под ухмылки зевак. Мне не приходилось в конце каждого дня терпеливо ждать, когда со мной расплатятся за работу, и с надеждой спрашивать, не понадобятся ли мои услуги завтра. Я сидел за столом у открытого окна, куда залетал ветерок с моря. В жару во время отлива ко мне доносило миазмы с грязной речушки по ту сторону дороги от нашей конторы, а иногда еще вонь мусорной свалки со стороны Саатени и другие, менее определенные, но тоже неприятные запахи, как будто где-то жгли костры или палили шкуры. Во время прилива нашу сумрачную контору освещали играющие на потолке отражения солнечных бликов с воды, а в окна дул прохладный бриз.
Наше здание было известно тем, что когда-то в нем прожил несколько месяцев знаменитый шотландский путешественник из маленького городка под названием Блантайр (в 1881 году там жили девять тысяч человек)[74]. Здесь он готовился к путешествию в глубь материка, где рассчитывал найти людей, нуждающихся в помощи, а заодно истоки древней реки, открытие которых принесет ему вечную славу. Такова была странная особенность той эпохи: существование чего бы то ни было — реки, озера, горы или животного — не считалось доказанным наверняка, покуда какой-нибудь европеец не увидит его и не назовет по-своему. Река, к которой знаменитый шотландец собирался отправиться из этого дома, уже имела очень древнее название, но ее истоки еще не были удостоверены европейцем[75]. Во время прилива, когда над сверкающей на солнце водой тянуло свежим ветерком, я представлял себе, как этот путешественник сидит у окна, поглядывая на маленькую голубую мечеть напротив или устремив взор дальше, туда, где речушка впадает в море, и грезит о своей родине и спасении. Мне трудно было вообразить его думы в те часы, когда комната наполнялась смрадом, — возможно, он размышлял о том, что недостоин жребия, который сам для себя избрал. Такой смрад вполне мог порождать подобные мысли.
Наверное, наша контора походила на многие другие правительственные учреждения той поры: ее персонал состоял из вчерашних школьников, мало на что способных, зато почтительных и робеющих перед властью. Власти опасались все, потому что недавно мы видели, как она может быть сурова, особенно по отношению к тем, кого подозревает в склонности к непокорству. Власть же упивалась страхом, который она внушала, и обращала его себе на пользу. Она творила свои отвратительные дела так, словно никто не замечал, что происходит, и не мог запомнить, кто их совершает и почему.
Моя группа в Водном управлении отвечала за снабжение города. У нас было меньше хлопот, чем у наших коллег, отвечавших за сельскую местность, где правительство рыло колодцы и прокладывало трубы к деревням, жители которых раньше не знали водопровода. Эти наши коллеги понемногу занимались своим праведным делом, тогда как городское водоснабжение часто вовсе не работало — либо потому, что отключали электричество, а вместе с ним и насосы, либо насосы были сломаны и ждали починки, либо случалась еще какая-нибудь неприятность, которую, в отличие от двух первых, нельзя было даже предвидеть. Иногда сломанные насосы удавалось наладить лишь через несколько дней, после того как нужную деталь наконец доставляли с Большой земли или откуда-то совсем издалека. И люди волей-неволей приспосабливались: делали запасы, копали колодцы, обходились без воды.
