В авангарде разведчики компании — братья Мах и Пух. Едут, беззаботно треплясь — те еще балаболы! Заткнуть им рты, разорвет от множества слов и мириада нерассказанных историй. Но беззаботность напускная! Братья Перрьон за лигу чуют опасность. Оттого и впереди.
За ними, ярдах в тридцати, едет Керф. Меч поперек седла — всю дорогу перегораживает, не проехать, не задев. Едет с неподвижным лицом божка из Пустошей. Дикари мажут таким деревянные лица потрохами убитых. Легкая безразличная улыбка. С таким лицом Керф живет всю жизнь. Ест, пьет, убивает… Страшный человек! Единственный из того времени, которое лучше не вспоминать. И единственный, кого ди Бестиа считает умнее себя.
Мартин в который раз подивился высоте мечника — вроде и коняка из рослых — множество барышников облились слезами, пока нашли малость подходящую, а все равно, будто на пони взгромоздил костлявую жопу. Сапоги вынет из стремян — и пойдет пешком, с лошадкой под задом.
За Керфом — Тенд с Ланексом.
Тенд — ровесник Мартина, беглец с Островов, поседевший любитель хорошей драки, темного пива, черноволосых женщин и убийств топором. И какой топор себе подобрал! Чудо, а не оружие! Длинное окованное древко, полукруг топора, шип на обухе — и драгоценное клеймо «три пихты» на полированном металле! Герцогу подстать, а не наемнику!
Ланекс тоже островной. Куда легче весом и годами. И куда быстрее неповоротливого топорника. Скорость у парня — каждому бы такую! Молния! Любит свое копье и деньги. Хвастался, что пару лет работал стенолазом — для убедительности таскает на вьюке бухту стенолазной веревки. Но все как-то не получается проверить — а вдруг и не врет?
Потом сам Мартин за компанию с единственной запасной лошадью компании и в обнимку с начальственными раздумьями.
Затем — Рыжий с Эстером, два арбалетчика. Рыжий — огромный, будто сухопутный кит. Туша шире павезы, а рожа шире любого баклера. Вроде первая цель в любой стычке, а все стрелы идут мимо! Стыдно им, наверное, пронзать то недоразумение, которое стрелок зовет кольчугой — нечто ржавое, чудовищное, бесформенное, сплетенное из кусков десятка разных доспехов. От широких плоских колец байданы, до плотной панцирной вязки. А может, всему виной кривая татуировка на лице, над бровями, гласящая: «Хуй попадешь!»…
Эстер же, стройный как тополь, бесцветный как туман — словно отдал все краски тела соратнику. Гибкий и хлесткий как плеть. Мартин исправно выдавал положенную долю стрелку. Но его не переносил. Без особого повода. Очень тот напоминал пещерных лягушек, белесых, как полотно, с кишками, видными сквозь кожу…
Следом за стрелками два мула тянет повозку, на который лежат пожитки компании — палатки, котлы, запас провизии. И дрыхнет Фазан, храпя так оглушительно, что птицы взлетают из кустов, трепеща в панике. Хобу прозвали Фазаном в честь любимой птицы. Любимой — в плане сожрать, разумеется. А еще за любовь к яркости, многоцветию и поджогам.
За телегой трусит на мерине Флер. Что конь, что наездник пегие. Пятна так и налезают друг на друга. Как утверждает сам Флер — это знак Судьбы. Судьба бежит рядом, вывалив розовый язык. То похохатывая, то фыркая, то просто скаля клыки. Клыки у нее чудесные — могут одним ударом перекусить человеческую ногу.
Судьба — любимица Флера, его талисман на удачу, почти любимейший ребенок, предмет зависти многих, ненависти еще больших. Судьба — гигантская пятнистая гиена.
Ее панцирь лежит где-то в недрах повозки, надежно охраняемой рычащим во не Фазаном. Судьба уже и забыла, что это такое, тяжесть брони. Флер жалеет свою любимицу. Да и компания очень давно не встречала таких случаев, когда была бы полезна помощь мохнатой четвероногой смерти.
Мартин еще раз окинул взором компанию, понял, что проваливается в дрему. Ехать долго, ночь же обещает стать трудной…
Мах выбрался из кустов в весьма потрепанном виде — на щеке висела обломанная веточка с черной блестящей ягодкой, пробившая кожу парой колючек. Разведчик глубоко вдохнул, постоял немного с закрытыми глазами, выдернул окровавленную деревяшку. Покрутил, аккуратно содрал ягодку. Закинул в рот. Прожевал, морщась от терпкости. Затем осмотрелся, ругаясь сквозь зубы.
Терн не прощает лихого наскока. Не тот противник! Так подерет колючими лапами, что и не рад будешь, что ушел живым — вся одежды в лоскуты, и подранный, будто в стаю бешеных женщин упал!
В колючие заросли нужно входить осторожно, отгибая ветки, пряча лицо и глаза… А Мах вломился в кусты, словно в ледяную воду нырнул. Шляпу ему, видите ли, жалко, сорванную ветром-шутником! А ведь мог и штанами пожертвовать!
В юности, столь далекой, что она иногда казалась сном, Флер вел себя точно так же. Пер вперед, как кабан на случку. И что ему это дало? Ничего хорошего! Выбивали зубы, расквашивали нос, да и ребра хрустели порой, как снег под сапогом.
— И не жаль тебе хорошие вещи драть? — Судьба, поддерживая приемного отца, затявкала, умничка!
— Иди козе в трещину, — отмахнулся разведчик. — Там Дыра!
