Актеры поздравляли друг друга в выражениях, показавшихся Артуру преувеличенными. Курчавая красавица стыдливо завернулась в халат. Ее звали Тельма, она была из Сан-Франциско. Мужчины, Петр и Ли, ранее влачившие жалкое существование статистов в пьесах, которые Элизабет назвала «вчерашним днем», открыли для себя под ее мудрым руководств ом «спектакль-истину», который должен смести со сцены буржуазный водевиль. Постоянные члены труппы, которую Элизабет набирала с большим трудом, они дожидались славы, время от времени исполняя роли шофера и повара, а Тельма помогала по хозяйству. Петр принес из кухни тазик, в котором еще кипел необработанный рис. Все пятеро уселись на палас, разложив еду на картонные тарелки. Тельма по своей инициативе подала бедному Артуру стакан молока, но он запротестовал:
— Извините! Я еще до этого не дошел!
Элизабет откупорила для него бутылку чилийского вина под неодобрительными взглядами своей труппы. Разговор увяз в проповеди вегетарианства и макробиотической пищи. Рис было невозможно есть. Артур достал из кармана пачку сигарет, повергнув в ошеломление обоих мужчин. Тельма побежала открыть окно. В комнату ворвался холодный воздух; Элизабет объяснила, что француз прибыл из старой Европы, не поспевающей за ходом прогресса. Она говорила так убедительно, что ее друзья стали смотреть на Артура с трогательным состраданием. Тем не менее, воцарилась неловкость, ставшая до того ощутимой, что Тельма подала сигнал к отправлению. Элизабет закрыла окно и закурила.
— Теперь я грешу не один, — заметил Артур.
— Да. И откупорь еще бутылку.
Она переключила свет, и комната наполовину скрылась в полумраке.
— Я их спугнул!
— Когда они больше не голодны, это довольно легко.
— Какая ты язва!
Она пожала плечами и ушла в ванную, предварительно поставив пластинку. Артур загрустил: почему, в этот час, — Малер, невероятно красивый, но наводящий неизбывную печаль? Элизабет появилась снова, в халате, который надевала Тельма, с еще мокрым и блестящим лицом, наклонилась над Артуром, развязала его галстук, расстегнула ворот рубашки и бросила ему в лицо свитер.
— Снимай пиджак. Ты что, так и не обтешешься?
— С тобой — в два счета.
Они разговаривали, курили, пили чилийское вино, развалясь на мексиканских подушках.
— Твои друзья — тихие психи, — сказал Артур. — И много тут таких?
— Мало, но за ними пойдут другие. Целые религии создавались с меньшим числом апостолов. Они не торопятся. Дай им двадцать, тридцать лет… к концу века они победят. Человечество будет вести здоровый образ жизни.
— Вот тоска-то будет.
— Я непоследовательна.
Потом она поставила пластинки с джазом. У нее их была целая этажерка: Армстронг, Фате Уоллер, Орнетт Колеман. Они слушали, попивая терпкое чилийское вино и заедая его кружками шоризо, от которых пылало нёбо. Элизабет легла поперек, положив голову на ноги Артуру.
— Я знаю, зачем ты приехал в Нью-Йорк.
— A-а! И какие тебе даны указания?
— Ни за что на свете не сообщать адрес Аугусты.
Когда он пришел к Элизабет, Аугуста куда-то делась, а теперь снова вернулась в мысли Артура. Почему нельзя вот простым нажатием кнопки, вызывать на сцену образы, которые нас занимают, отправлять их за кулисы, устраивать антракты, а потом сколько угодно о них вспоминать?
— И ты мне его не дашь?
— Дам! Но она уехала в Вашингтон на две недели. А у тебя нет времени поехать к ней. Дай мне руку.
Она схватила его руку и засунула в пазуху своего халата между грудей.
— Сегодня вечером мне ужасно нужно, чтобы какой-нибудь мужчина слышал, как бьется мое сердце.
— Бьется. Ты довольна?
— Да. Мы будем говорить об Аугусте, сколько захочешь.
Артур не был уверен, что хочет этого. Даже не имея большого опыта в любви, он догадывался, что в жизни желанного существа нельзя копаться безнаказанно. Элизабет со своей грубой искренностью избалованного ребенка могла обратить Аугусту в ничто, оставив плавать на поверхности лишь обломки — очаровательные, но обломки.
— Не говори мне о ней ничего плохого. Мне хочется помнить ее не такой, какая она есть, а такой, какой я ее себе представляю, какой я ее увидел на прогулочной палубе «Квин Мэри», между братом и тобой.
— …и в каюте корабля, когда она показала тебе свою попу! Вот уж не ожидала.
Артур тоже этого не ожидал. Грезя об Аугусте, он начинал тревожиться: вместо того чтобы стоять разинув рот, когда эта сцена повторилась, но на сей раз нарочно, в гостиничном номере в Бересфорде, ему следовало одернуть простыню и прикрыть ее, или бросить ей полотенце, чтобы выразить свое неодобрение и показать ей, что он еще привержен другому ее образу.
