— О, не волнуйся, — сказала Элизабет. — Я не говорю плохого о таких женщинах, как она. И о таких мужчинах, как Жетулиу. Я друг им обоим. Когда я садилась в поезд на Гавр, то сразу заметила десять старых теток и кузин моей матери с бараньими кудряшками на голове, возвращавшихся из похода по ювелирным лавкам, за которыми следует ужин в ресторане «Максим». Для них это и есть Париж. Я уже было пришла в ужас, как вдруг увидела эту странную пару — Жетулиу и Аугусту. Я думала, они женаты. Жетулиу время от времени надевает обручальное кольцо. Аутуста тоже. Они таким способом напускают туману, говоря: «Отстаньте от нас!» Ничего двусмысленного, можешь сразу успокоиться. Просто они хотят, чтобы их расспрашивали. Жетулиу хочет оставаться единственным источником информации, которую можно о них почерпнуть. Ты заметил? Никаких противоречий, все так легко проверить, что никто себя этим не утруждает. И она вторит ему в один голос, но если приглядеться, ты заметишь искорки в ее глазах, когда Жетулиу слишком завирается. Но никогда не забывай, что они в одной упряжке, и что даже понимая, какую роль играет ее брат, Аугуста всегда будет стоять за него горой. Когда-нибудь, когда ему действительно понадобятся деньги, он выгодно выдаст ее замуж. То есть ты не для нее. Я люблю их, да, я их люблю. В поезде и на корабле они меня встретили с распростертыми объятиями, словно мы всю жизнь были знакомы. Сейчас наши жизни пересеклись, и мне это ужасно забавно. Они вступают в американское общество, из которого я всеми силами пытаюсь сбежать. Они еще не совсем в нем утвердились, а я еще не совсем от него освободилась. Их лифт идет наверх, а мой — вниз. Мы на том же этаже, но Жетулиу не терпится нажать на кнопку.
— Скажи мне одну вещь…
— Какую? Может, я еще и не отвечу.
— Она вправду выходит замуж?
— Как ты мог в это поверить?
Конканнон лежал на спине, закрыв глаза, с большой подушкой под головой, с простыней, подоткнутой под мышки. От его правой руки шла трубка к капельнице. Левая рука лежала неподвижно, вверх полураскрытой ладонью воскового цвета, словно кровь в ней больше не текла. Лицо профессора, обычно вспыхивающее алым цветом после первой же рюмки, стало серо-лиловым, но его черты, обрамленные дымкой седых волос и подчеркнутые густой щеточкой черных лохматых бровей, казались необыкновенно спокойными, хотя при каждом выдохе растрескавшиеся губы надувались, едва разжимались и выпускали шумное дыхание, точно у паровой машины, чуть не останавливающейся после нескольких последних всхлипов.
Медсестру вызвали звонком, и она оставила Артура одного с Конканноном в палате, где опущенные шторы просеивали яркие оранжевые лучи заходящего солнца.
— Профессор!
Слышит ли он, заблудившись среди беспорядочных образов, являвшихся ему во сне? Артур взял восковую руку, пожал ее. Медсестра сказала: «Мы ничего не понимаем, кровоизлияние произошло в правое полушарие, оно не должно затронуть речевую и мыслительную деятельность. Но больной явно лишился речи».
— Профессор… это я, Артур Морган! — повторил он на лежащему.
Одно веко поднялось, открыв глаз — более живой, чем можно было ожидать, все такой же голубой, но слегка затуманенный. Губы сморщились в улыбке. Конканнон вытянул правую руку, насколько позволяла трубка капельницы. Пальцы пошевелились, приглашая Артура приблизиться.
— Я… умираю…
Артур не успел возразить.
— …я… умираю… от жажды…
Заглушенный смех вызвал ужасный приступ кашля с мокротой. Артур подал ему стакан воды и пипетку, чтобы пить не поднимаясь.
— Божья благодать! Фу, гадость!
Голос был трагически хриплым.
— Это чудо или вы ломаете комедию с врачом и медсестрой?
— Секрет! — сказал Конканнон, открывая второй глаз.
— Я узнал только вчера вечером, когда вернулся. Я был в Нью-Йорке.
— С ней?
— Нет. С Элизабет.
Как он мог думать о таком в своем состоянии?
— Почему вы не хотите разговаривать с врачом?
— Медсестра — страшилище, врач — дурак, пусть оставят меня все. Не вы. Всегда любил французов…
Он закрыл глаза, потратив столько сил. Артур думал, что бы такое сказать. Уйдя в себя, Конканнон издал длинный и глубокий вздох. Запретив себе видеть, он стал яснее говорить:
— Я уже давно знал, что кончу маразматиком…
— Вы совсем не маразматик.
— Строю из себя маразматика, а это еще хуже. Я хочу спать.
— Отдыхайте, я пойду.
Конканнон так резко взмахнул правой рукой, что трубка капельницы соскочила.
— Я позову медсестру. Вы знаете, что я был лучшим танцором в университете?
— Да, я это знал. И еще лучше слышать это от вас.
Конканнон вдруг так шумно захрапел, что это напоминало предсмертный хрип. Артур нажал на грушу вызова медсестры. Та тотчас явилась. Это действительно была физически очень непривлекательная женщина, но властная и неоспоримо уверенная в себе.
— Он уже в третий раз выдергивает капельницу.
— Он храпит.
— С такими засоренными легкими, как у него, — ничего удивительного.
Она подхватила Конканнона под мышки и с неожиданной силой приподняла, чтобы взбить подушку и уложить поудобнее болтавшуюся голову.
— Он говорил с вами? — спросила она подозрительно.
