— Отвратительно. Осталось только надеть очки в оправе со стразами.
— Я его сама связала.
— Тогда это еще хуже. Никогда не поверю, что ты взялась за вязанье.
— Во время съемок бывает много простоев.
Она рассмеялась, склонив голову набок, как раньше, когда природа брала верх и высвобождала ее студенческую веселость.
— Я приглашаю тебя поужинать.
— Сил никаких. Завтра играем утренний спектакль. Заезжай лучше за мной после представления.
— Я буду во Франции.
— А, понятно… Перекусим где-нибудь вместе? По-быстрому.
— У Сарди?
— Прекрасно! Это прямо через улицу.
— Мы там поссорились навсегда.
— Ты уверен, что именно там?
Она что, вправду забыла? В роскошные моменты, когда к ней возвращался бостонский акцент, когда она не мела сцену, ругаясь или громко распевая непристойную песню, не пачкала краской комбинезон, малюя декорации, или не воняла клеем из рыбьей чешуи, расклеив самодельные афиши, в редкие шикарные моменты ей не было равных, чтобы осадить предприимчивого зануду, разыгрывать дурочку перед «синим чулком» или сказать какую-нибудь несуразность вроде «ты уверен?» с таким искренним выражением, что трудно усомниться.
У Сарди, конечно, для нее всегда был столик, и, несмотря на ее маскарад и черные очки, или, возможно, из-за этого переодевания вслед за ней между столиками пробегал шепоток. Да, это в самом деле она, и всем казалось упоительной скромностью, что ей до такой степени нет дела до своей внешности, и что она плевать хотела на дары, положенные в ее колыбельку феями: истинное изящество, семья, прославленная среди американской аристократии, утонченное лицо, талант, проникновенный голос, золотистые глаза и тело, умело поддерживаемое в форме, но с нарочитой стыдливостью скрываемое под чересчур просторной одеждой ослепительно дурного вкуса. Наконец, никто не забыл, что после смерти родителей она унаследовала неплохое состояние, которое не удалось промотать даже в пору ее экстравагантной юности. Артур припоминал статьи, в которых ее превозносили как самую интеллектуальную актрису своего поколения, заглатывавшую прямо с завтрака страницы за страницами «Направляющих идей феноменологии» или «Сущее и ничто». На выборах, разумеется, она агитировала за кандидатов от демократов. Артур был спокоен: на самом деле Элизабет читала только текст своих ролей и, во всяком случае, ничего не поняла бы ни в Гуссерле, ни в политике. Талант избавлял ее от необходимости «светиться» вне театра, а скандал, странности, которые нравились ей в шумную пору дебюта, под конец явно ее утомили. Как и у многих актрис, ее истинный талант заключался в музыкальном голосе, в животном инстинкте, проводившим ее по лабиринту слов лучше, чем это удалось бы тысяче театральных школ. В общем, она, не сознавая того, обладала даром, который плохо себе представляла и которому никто никогда бы ее не научил. Этот дар по-прежнему был хрупким, зависимым от дурной пьесы, к которой она могла без опаски проникнуться жгучим интересом, идя на поводу у своего столь трогательно испорченною вкуса. Одна статья Трумана Капоте в «Ныойоркере» уже создала вокруг нее легенду, под которую она начинала подстраиваться. Артур обнаружил эту метаморфозу в Элизабет и горел желанием посмеяться над ней колко и изящно, в надежде вновь обрести тон их прежних разговоров. Усевшись, она сняла черные очки, извлекла из своей ужасной сумки лорнет и склонилась над меню.
— Ты уже близорука! — воскликнул он.
— Нет. Не совсем. Лорнет — это идея импресарио. В Нью-Йорке я одна (за исключением нескольких прабабушек, которые, впрочем, не играют в театре) пользуюсь лорнетом. Подожди немного, и через полгода, после репортажей в глянцевых журналах, он будет у всех. Тогда я свой выброшу.
— На твоем месте я бы еще завел чихуахуа, который подъедал бы паштет с говяжьей вырезки в моей тарелке и оставлял все прочее, пока ты грызла бы веточку сельдерея. За соседними столиками одни бы падали в обморок от восторга, а другие подзывали метрдотеля, прося выставить тебя из ресторана. Все это закончилось бы пощечинами. А назавтра — какая реклама в «Ванити фэр»!
— Я найму тебя пресс-секретарем.
— Спасибо. Я был бы рад. Но уже поздно.
— Я никогда не понимала, чем ты занимаешься. Поначалу дела как будто шли не слишком гладко. Тебе помогал Жетулиу, так?
— Да, во время летних каникул, пока я не поступил стажером к Янсену и Бруштейну, он предложил мне стать вышибалой в ночном клубе, куда он приходил с Аугустой и друзьями. Его щедрость и сила унижения не знали границ.
Их прервал метрдотель. Для человека, собравшегося перекусить, Элизабет выказала неплохой аппетит. Артур заказал шампанское.
— Вижу, что в финансовом плане дела идут лучше, — заметила она.
— Гораздо лучше.
— Я никогда не понимала, ни что ты изучаешь в Бересфорде, ни кем ты хочешь стать.
