— Ложись, Виктор! — махнул ему рукой Ковалев, а сам, пригибаясь, подбежал к Мише и лег возле него. — Куда ранили? — спросил он, и Миша почувствовал его горячее, прерывистое дыхание.
— Да не ранили, — ответил Миша, — просто ногу подвернул.
С хутора раздавалась беспорядочная стрельба. Стреляли, видно, куда попало.
— Ты лежи, не беспокойся, — сказал Ковалев. — Те дураки и не знают, куда пуляют, — так, в белый свет.
Ковалев лежал рядом с Мишей и говорил совсем спокойным голосом. И Миша, стараясь быть похожим на него, ответил тоже, как ему казалось, совсем спокойно:
— А, плевал я на них! — Он помолчал немного, а потом прибавил: — Знаешь, Ковалев, я ведь хлеб-то выронил там, с Виктором...
— Хай они подавятся тем хлебом! — шепнул Ковалев. — Лежи тихо.
Мише было очень больно, но он старался даже не морщиться; потом боль стала утихать. Так пролежали они с полчаса, пока совсем не перестали стрелять. Тогда они ползком стали передвигаться к себе. Когда они решили, что с хутора их разглядеть уже нельзя, то побежали, все же на всякий случай пригибаясь.
Когда они взбирались по склону, Ковалев предложил Мише:
— Ты, Мишка, хромой, давай винтовку.
Но Миша отказался.
Прокошин их встретил радостный. Он даже не знал, что сказать от волнения, и все хлопал себя руками по ляжкам.
— Ну, братки, а я уж думал... а я уж думал... — повторял он бессвязно. — Один бы остался — тут и конец. Витя, и ты жив, божья душа?
Миша никогда не видел Прокошина в таком возбуждении. Он даже не спрашивал ничего.
Ребята сели на снег отдышаться.
— Ну, чего там с тобой случилось, Виктор? — спросил Ковалев.
— Да я не знаю, — смущенно ответил Виктор. — Я потянул хлеб из-под брезента, кажется... Вдруг он как навалится на меня сзади — тут вы и подбежали.
— Эх, жизнь наша! — мотнул головой Прокошин. — За кусок хлеба так голову и оставишь... Ну... давай, что ли, хлебушка-то!
Виктор протянул свою добычу Прокошину, и тот с удивлением спросил:
— Что ты мне, милок, даешь?
В руках у Прокошина был полевой телефон. Никчемный здесь, никому не нужный ящик с телефоном. Вот из-за чего они, оказывается, рисковали головой и чуть-чуть не попались! Виктор так и застыл, увидя, что он принес.
— Какая глупость! — сказал он и потер себя рукой по виску.
Как ни досадно было Мише, но ему стало очень жалко Виктора, и он боялся, как бы Ковалев не стал над ним насмехаться. Но Ковалев, против ожидания, даже не выругался. Он протянул Прокошину свою буханку и сказал спокойно:
— Ну, папаша, режь. А чего нет, того пет.
К счастью, буханка была большая: каждому пришлось по краюхе. Миша ел и чувствовал, как у него отогреваются руки и ноги, будто топлива подложили.
Поев, Ковалев и Прокошин стали устраивать пулемет. Они подтащили его повыше, утоптали снег, поставили над крутым обрывом за кустарником, так что кустарник с одной стороны немного замаскировал его. Тут Прокошин распоряжался. Ковалев его слушался и беспрекословно выполнял все, что он предлагал.
Мише и Виктору Прокошин указал их места. Виктору — шагов на тридцать вправо, а Мише — влево от пулемета.
— Будет у нас позиция лучше не надо, а там, что бог даст, — сказал Прокошин, когда пулемет уже был установлен.
— Все у тебя бог да бог! А какого тут черта бог — пулемет бы не заело! — рассердился Ковалев.
— Ну, не бог, все одно солдатская моя судьба чего-нибудь завтра скажет. Выходу тут, ребятки, у нас, правду сказать, никакого нет, а скорей всего, что живы будем... Пока не помрем, — улыбнулся он. — Только, скорей всего, думаю, не помрем.
— Как же, Прокошин, не помрем, а выхода, сам говоришь, нет? — спросил Виктор.
— Э, сынок, да сколько раз у меня бывало так, что нету ничего — помирать приходится, а все жив! Человек, он хитрый: туды-сюды, туды-сюды — глянь, и выжил. Да, скажем, какой мне сейчас расчет помирать? От бабы я письмо получил: земли прирезали, и уж я знаю, какую землю прирезали — та земля должна быть ничего...
Что говорил Прокошин дальше, Миша не слышал: он задремал и опять проснулся, когда говорил Ковалев.
— А зачем такая сволочь на земле живет? — услышал Миша голос Ковалева. — Порубал бы я их без остатка, только коня мне не дали. Я просился в комитете: пошлите меня до кавалерии, так нет — иди, куда послали. Дисциплина, дисциплина! — сказал он с досадой. — Не так моя жизнь повернулась, а то была бы у меня житуха что надо, я бы с коня не свалился! А теперь пропаду ни за пустяковину.
— Знаешь, Ковалев, — раздался голос Виктора, — а я уже думал, что совсем пропал, когда этот обозный на меня навалился. Только и мелькнуло: конец, больше ничего не будет. А теперь я сам себе не верю: неужели я тут с вами сижу на снегу? Я никогда в жизни ночью на снегу не сидел — всегда спал на кровати в комнате. Тебе, может быть, это смешно — ты привычный ко всему человек и не боишься ничего.
— Дурак только ничего не боится, — сказал Ковалев.
— Не знаю, но сегодня у меня так глупо получилось, и вас я чуть не погубил. Как все это странно! Моя жизнь должна была быть совсем другая. Но я ни о чем не жалею. И если мы пропадем, то не за пустяковину.