— ...Без бутылки. Утром пошли, а уж за Чертовым полем Чертова гора поднимается. Шли они в гору, шли, упарились. Жарко стало. Шинельки скинули. Только скинули — что-то холодно стало. И что ни дальше, то холодней. Полверсты не прошли, видят — человек стоит и зубами от холода стучит. «В теплое место идете, — говорит, — возьмите меня в товарищи». — «А ты что умеешь делать?» — «Сами увидите, — говорит, — я человек простуженный». — «Ладно, коли так, — говорит солдат, — идем». Дошли они до верха Чертовой горы, стали вниз спускаться, по Чертовой тропе до ворот и дошли. Ворота здоровые, железные, сразу видать — чертова работа. Постучали: открывайте, мол, а то уморились. Ворота сразу не открылись, а отворилось окошечко, вроде как в теплушке; той черт, солдатов знакомый, оттуда высунулся и говорит: «А это что за солдаты?» — «А это, — говорит, — мои товарищи». — «Ладно, коли так! — обрадовался черт, открыл ворота, поздоровался с солдатами, а их четверо было, ворота закрыл на четыре замка. — Ну, идите, — говорит, — прохлаждаться». Пошли наши братишечки. Оглядывается солдат — пекло как пекло. Кругом черти бегают черные, голые, и тот знакомый тоже как есть черт, шинель ему, видать, в пекле без надобности — потому тепло. Только ничего особенного. Грешников не видать, народ-то больше на войне кончается. А с войны уж такое правило — прямо в рай. Ходит солдат, оглядывается. Котлы стоят, крючья тупые, у чертей вилы. «Ну, — говорит он, — у нас в окопах пострашней будет: у ваших чертей, кроме вил, ни хрена нету; у наших наверху много боле будет. Газами, — спрашивает, — не пользуетесь?» А черти-то с вилами и не знают, чего это. Газ у них один — сера. Клопов им морить. Осмелел солдат, стал насмехаться над чертями: и то у них не так, и это, мол, не этак. Рассердились черти. «Какие ни на есть,— говорят, — а пожалуйте на вилы или, скажем, сейчас сковороды разогреем!» Видит солдат, чертей много: не отбиться, и маленько загрустнел. Только виду не подает. Тут ему первый его товарищ и говорит: «А ты хлеба попроси». Солдат и говорит: «Мы, мол, с дороги уставши, у вас тут покеда сковороды разогреются, вы бы нам хлебца дали». Черти смеются: «Этого добра у нас довольно!» А солдатов знакомый черт, что у него душу покупал, и говорит: «Я как на землю выходил, интендантским чиновником был — так хлеба этого наворовал сколько хочешь». Привел, показал — хлеба целая гора, пудов тыща будет, а может, и весь мильон. «Ну, — говорит первый товарищ, — подпустите меня до этого хлеба. Я, — говорит, — за всех солдат, которые хлеб не доели: я голодный». И пошел, и пошел! Не хлебами и не пудами, а прямо — сто пудов, и нет, сто пудов, и нет. Черти со всего пекла сбежались смотреть. А тот поел весь хлеб и кричит: «Я, — говорит, — теперь в силу вошел и в охоту! Давай еще, а то вас, чертей, глотать сейчас начну!» Черти испугались, побежали до своего главного. Тот разбранил их и говорит: «Моментально выкатить бочку спирта и напоить, а уж с пьяными мы, — говорит, — справимся». Черти выкатили бочку спирта и приглашают: «По-жалте выпить! Мы для вас, вы для нас». А второй товарищ и говорит: «Выпейте по чарочке, а уж больше ни-ни». Выпили товарищи по чарочке. Хотел было солдатик по другой, тут его товарищ, который пьющий, подошел — так на донышке только и осталось...
— Что, не заснули? — спросил Прокошин.
— Кто спит, нехай спит, — сказал Ковалев.
— Нет, я не сплю, — сказал Виктор.
Миша не пошевельнулся, хотя он и не спал. Слова Прокошина доносились до него как будто издалека. Он бы, может быть, и уснул, если бы не было холодно спине и ногам, особенно пальцам ног.