Вышли на улицу. Протопали метров сто. Дорога уперлась в церквушку, от которой разошлась в двух направлениях. За прошедшее столетие церкви немало досталось: и горела не единожды, бывало, что грабили; иконы выносили; церковную утварь растаскивали, а потом и вовсе обесчестили – со стен соскребли средневековые фрески. В тридцатые годы совсем угробили: скинули с барабана[15] позолоченную маковку, затем взрывом сорвали барабан, на котором она крепилась несколько столетий. Сохранились только перекошенные каменные плечи. Всмотревшись, можно было понять, что церковь угробили не до конца. Она по-прежнему дышала – в глубине помещения полыхал скудный огонек свечи, зазывающий на свой свет верующих. Через трещины в толстых стенах пробивалось наружу глуховатое песнопение.
За церковью предстал двухэтажный мурованный[16] дом. Тяжелое здание ушло едва ли не на треть, и окна первого этажа больше походили на проломы подвального помещения. Заглянув в окно через щель маскировочной занавески, Семен посочувствовал:
– Там он сидит, болезный. Водку хлещет с корешами. – Осторожно прильнув к окну, продолжил: – Вижу в глубине комнаты еще троих бродяг. В карты режутся. Мордатому везет. Вот как душевно скалится! Сколько же их… Шесть. Ага, седьмой на кровати лежит. Надрался, наверное, вот и отдыхает. Видно, придется и его разбудить.
Рыжий отодвинулся от окна. Темнота сгустилась. Деревянные дома, стоявшие по соседству, смотрелись темными буграми. Колокольня, находившаяся рядом в подоле, выглядела черной, верхняя ее часть, подсвеченная звездами, смотрелась посеребренной. Через гнутые арки колокольни просматривалось небольшое темное пятно – то уснувший колокол.
Безмолвно. Тихо. Напряженно.
– На хате решили собраться. Винца с водочкой испить да с бабами побаловаться. Советские люди на фронте кровь проливают, а они тут праздники себе устраивают!
Усмехнувшись, хромой поинтересовался:
– А ты, стало быть, с них за это спросишь?
– Если легавые не спрашивают, так почему бы мне не спросить? Должно же правосудие свершиться! – осклабился Рыжий. И далее по-деловому, четко выговаривая каждое слово, продолжил: – Я зайду на хату, переговорю с Рашпилем. Как только посмотрю на окно, это вам знак – стучите в стекло! Да погромче, чтобы вся кодла слышала! Ясно? – строго глянул Рыжий на подельников.
– Не менжуй, сделаем как надо! – заверил хромой.
Сунув руки в карманы, Семен повернул за угол и направился к дощатому пристрою с палисадником и с высоким, в три ступени, деревянным крыльцом.
Негромко постучал чугунным кольцом в дверь. Через минуту в коридоре послышалась какая-то возня, по полу что-то чиркнуло, под тяжелой поступью протяжно скрипнула ссохшаяся половица, а потом натужный, хрипатый, подпорченный многими невзгодами голос осторожно поинтересовался:
– Кого надо?
– Передай Рашпилю, что Сема пришел. Поговорить хочет.
– О чем? – все так же равнодушно спросил неизвестный.
– О чем могут говорить два уважаемых человека? О мире, разумеется, о том, как нам дальше жить.
Некоторое время раздавалось приглушенное бормотание, которое невозможно было разобрать. Преобладали властные интонации, не терпевшие возражений. В какой-то момент установилась затяжная тишина. Рыжий уже взялся было за кольцо, чтобы поторопить с решением, как дверь слегка дрогнула, почувствовав тяжесть прикосновения, а потом неожиданно громко шаркнула щеколда.
В красной сатиновой косоворотке его встретил катранщик и произнес в приоткрытую дверь:
– Проходи.
Семен вошел в избу. Из бордовой матерчатой люстры, закрепленной в самой середке потолка, падал мягкий свет на стол, рассеиваясь по углам комнаты. За столом сидели картежники. Среди них – Агафонов. Пренебрегая вилкой, лежавшей рядом, он поддел ножом большой кусок отварного мяса; положил его на ломоть хлеба и медленно принялся жевать. Было видно, что он никуда не торопился и предвкушал долгий разговор.
– Заявился, значит, – хмыкнул Рашпиль. – Гордыню поломал. Ценю. А я думал, что ты только рогами звенишь[17]. А ты вон какой дерзкий оказался – рога заголил![18] Мента из шпалера[19] одной пулей срезал!.. Не думал, что ты тот самый Рыжий, что столько шухера на Тишинке наделал. Клиф мой принес?.. Одобряю! А то мне без него зябко.
– Нет уже клифа. Есть вещи поважнее твоего клифа.
– Вот как… Говори, что сказать хотел.
– Наедине хотел поговорить, – произнес Сема, шагнув к столу.
– Говори при всех, – возразил Федор. – У меня от корешей секретов нет.
– Ну хорошо… Что-то не заладилась наша дружба. По-новому нужно начать.
Рядом с Агафоновым сидели два уркагана. Слегка хмельные, сытые, они с интересом смотрели на вошедшего, ожидая услышать интересное повествование. Этот баклан многим поперек горла встал и очень рискует, что пришел на хату в одиночестве. Придушить его и выбросить куда-нибудь в реку большой проблемой не станет. Возможно, что именно так и придется с ним поступить, если не покается.
– Без кипеша будем и дальше поживать, – заключил Рашпиль, поддев очередной кусок мяса, – когда должок погасишь.
– Какой еще такой должок? – бесхитростно поинтересовался Рыжий.
