— Ах, спасибо, что вы, Дмитрий Анатольевич, согласились на эту авантюру и, превозмогая себя, терпите меня, такую бездарность, — вспыхнула я и ощутила непреодолимое желание врезать ему по голове.
— Бездарность, — повторил он, больно ударив по моему самолюбию. — Ты же по особому прослушиванию поступила. По особому конкурсу прошла.
— Какой особый конкурс, о чем ты? — я не понимала, к чему он клонит.
— Я о твоем коридорном прослушивании. О том, как ты песенки пела Добровольскому. Понравиться пыталась. Слезы из себя давила, на жалости играла.
— Какой же ты мерзкий! — его спокойный тон в сочетании с той гадостью, что он говорил выводили меня из себя. — Если бы был особый конкурс, то я бы поступила на бюджет, а я учусь на платном. У меня денег едва хватит, чтобы прожить еще два месяца. Меня из съемной квартиры выгнали, я экономлю на всем. До этого я работала в официанткой, терпела усмешки таких же мерзких типов, как ты, а иногда и пошлые намеки и даже откровенные заигрывания и предложения переспать. И мне, представь, сейчас очень жаль, что я потеряла эту работу, потому что другую я просто не могу найти. Если бы у меня был особый конкурс, неужели моя жизнь была бы такой? Пускай вы про меня плохо думаете, но ведь Добровольский не тот человек, который будет брать к себе на курс по особому прослушиванию. Я его очень уважаю, я обожаю этого человека и мне противно, когда появляются подобные слухи, которые дают повод усомниться в его честности.
— Бурная реакция, значит попал в точку. И не надо мне рассказывать про свою несчастную жизнь. Многим приходится еще хуже, чем тебе. Мне наплевать на твои проблемы с жильем, работой или ты так хочешь чувство жалости к себе вызвать? Неудачный ход, ничего, кроме отвращения, я к тебе не испытываю. Ты такая же, как все эти мечтательницы театралки. Болеете театром, идете по головам, за роль на что угодно пойдете, надо будет предать — предадите, надо будет переспать — переспите. Не надо строить из себя правильную, честную девушку.
— Как ты можешь так говорить? Ты меня совсем не знаешь.
Мои эмоции зашкаливали. Я перепрыгивала с «вы» на «ты» и обратно. Я была в ужасе от его слов. Он поливал меня грязью, как бы между прочим, не делая на этом акцента, будто у меня все это на лице написано и всем и без него давно известно, какая я ничтожная сущность. Я дошла до крайней точки кипения. Мне хотелось доказать, ткнуть его носом в его наглую ложь и показать, что он не прав по отношению ко мне.
— Мне не нужно знать тебя, чтобы сделать вывод о том, какая ты, — он подошел ко мне вплотную и нагло смотрел на меня с высоты, как на вошь. — Твое лицемерное поведение выдает тебя. Как ты подмазалась к Тамаре Алексеевне, потом к ее дочке, добралась до мюзикла, но там тебе по рукам дали. С Маркушей начала дружить, в надежде лакомый кусок от его дяди заполучить. Добровольскому пятки лижешь, а он тебе по доброте роль предлагает. Переживал за тебя старик, боялся, что после мюзикла ты сломаешься, вот и решил тебя реанимировать. Только толку, труп не оживишь. А ты ходишь такая важная! Видела бы ты себя со стороны, не задирала бы так нос. Выглядишь, как обезьяна, бегаешь, прыгаешь, улыбаешься, перед всеми педагогами заискиваешь. Именно поэтому они о тебе так хорошо отзываются. Я же не вижу в тебе никакого таланта. Думаю, что все таки был коридорный конкурс, потому что Добровольский взял тебя из жалости на платное, ты же можешь слезу пустить, когда надо, а он просто очень добрый человек. Вот и учится теперь бездарная обезьяна в театральном институте, занимает место какого-нибудь действительно стоящего человека. Неужели заплачешь. Нет? Ты даже не можешь нормально эмоции показать, как мы будем играть? Ты абсолютна ничего не можешь. Лучше бы взяли Инну, она у вас и красивая и талантливая.
От потока его грязных слов, я застыла, сдерживая слезы, сжимая до боли руки в кулак. Эту битву я проиграла.
— Что ты молчишь, давай, сделай что-нибудь. Ответь мне. Неужели ты плачешь? Какая ты убогая. Точно убогая.
Он схватил меня за руку и тихо зашептал:
— Ты ничего из себя не представляешь. Возомнила себя актрисой, неужели мечтаешь в театре работать, а может и в кино? Что ты молчишь? Я тебе отвечу наперед, что таких убогих обезьян, как ты, никуда не возьмут.
— Ненавижу, — выпалила я и отвесила обидчику пощечину. Это была не театральная, а самая настоящая пощечина. От удара у меня зачесалась рука, а у него на лице медленно стало проступать красное пятно. Насмешка исчезла с лица Холода, он резко схватил меня за горло и прижал стене.
— Убогая обезьяна, — процедил он сквозь зубы и вцепился в меня своими губами. Это был требовательный, властный, наглый поцелуй. Я сопротивлялась, била его кулаками, тянула за его длинные волосы. Он отпрянул, довольно ухмыляясь, его глаза блестели. Я собрала последние силы и отвесила ему еще одну пощечину, заставляя его голову повернуться в бок.
