Через пару часов вставший у руля катера лоцман Селиверстов, показал лейтенанту на маленький огонек мерцающий в ночи.
— Что это, — удивленно спросил тот у Никодима.
— Деревушка рыбачья, тамошние китайцы, случается, ночами на промысел ходят, а чтобы не заплутать огонь зажигают.
— Вот оно как. А если они нас японцам выдадут?
— Беспременно выдадут, ваше благородие, уж больно подлый народ. Только мы к ним не пойдем. Тут рядом бухта есть, в ней укроемся. Там склоны каменистые, рыбакам неудобно, да и пресной воды рядом нет. Не ходят они туда.
— А что этот маяк, каждую ночь горит?
— Скажете тоже, маяк! — усмехнулся лоцман, — так фонарь на палке. А зажигают только если на промысле.
— А ты почем знал, что сегодня они на промысел пойдут?
— Так откуда мне знать, ваше благородие? — изумился Никодим, — На все воля божья!
Рощаковский лишь подивился фатализму Селиверстова, но спрашивать, как бы он ориентировался, если бы не случилось такой оказии, не стал. Маленький катер, при неровном свете луны, ловко проскользнул в маленькую, практически незаметную с моря бухточку, где укрылся от волнения.
— Братец, подай-ка термос, — обратился Рощаковский к матросу мотористу, выглянувшему на свежий воздух.
— Чего подать, вашбродь? — Не понял тот.
— Ну, флягу такую толстую, — пояснил лейтенант, — в ней чай горячий, сейчас полагаю самое время почаевничать.
— А флягу, так на ей малец дрыхнет. Подсунул под голову байстрюк, да так сопит сладко, что и будить совестно.
— Постой, братец, ты что несешь, какой еще малец с байстрюком?
— Так этот, Ванька-вестовой, что у их императорского высочества служит.
— А что он здесь делает?
— Так, а я почем знаю? Мои дела у мотора, а в господские я не лезу…
Сладко спящего Ваньку безжалостно растолкали тумаками и поставив на ноги подвергли свирепому допросу.
— Ты что же это, курицын сын тут забыл?
— Я это, с их высокоблагородием Алексей Михайловичем хотел…
— Господи, олух царя небесного! Да с чего ты взял дурья твоя башка, что твой хозяин с нами пойдет?
— А разве нет?
— Да что ему делать больше нечего! У него порт, броненосец, он флагманский офицер, великий князь, наконец! Мыслимое ли дело ему в эту дыру соваться!
— Ой, а где это мы? — опасливо оглянулся мальчишка.
— Не твоего ума дело, — отрезал Рощаковский, — значит так, сидишь на катере, не высовывая носа! Попробуешь хоть пискнуть без разрешения, я тебя сам утоплю, а их императорскому высочеству скажем, что тебя и не видели. Понял?
— Понял, — пробубнил Ванька, сообразивший, что дело может плохо кончиться.
Едва стало светать, лейтенант натянул на себя выцветший от морской соли брезентовый плащ и сделавшись от того совершенно неразличимым на фоне камней, вскарабкался на ближайшую возвышенность и огляделся. Открывшаяся перед ним картина одновременно поразила и восхитила его. В защищенной от ветров бухте стояла на якоре вся первая эскадра японского императорского флота. Шесть могучих броненосцев, крейсера, посыльные суда, миноносцы, транспорты и канонерки являли собой вид величественный и грозный. «Так вот вы где прячетесь» — подумал Рощаковский и достав из кармана блокнот начал на нем черкать карандашом условные значки. Японцы не стояли на рейде без движения: одни миноносцы ушли на дежурство, другие вернулись. Следом за ними побежали крейсера, затем в бухту зашел транспорт и с броненосцев спустили шлюпки, послав их очевидно за углем. С другого транспорта доносились удары металла о металл. Очевидно, на нем была устроена плавучая мастерская. Скоро лейтенант понял, где и как стоят корабли, где ближайший к ним проход в защищающих стоянку минных полях и даже наметил себе жертву. Однако следовало соблюдать осторожность, и Рощаковский потихоньку спустился к катеру. Поставленный на часах матрос бдительно нес вахту, а остальные коротали время под брезентом, травя по морскому обычаю байки. Заводилой был многое за жизнь повидавший Никодим, а прочие, посмеиваясь, слушали рассказы откровенно прибрехивающего лоцмана. И только Ванька с открытым ртом внимал ему как апостолу новой веры, ни секунды не сомневаясь ни в одном слове.
— … тут значитца, кит нашу шхуну как ударит в днище! Думали все, амба нам, проломит. Нет, крепкая оказалась, выдержала. Он еще раз, а нам опять нипочем! Он тогда, хоть и рыба, а сообразил, что так не годится, да как навалится на борт и давай грызть его зубами!
— А вы чего? — не выдержал паузы, слушавший с горящими глазами парень.
— А они ему баграми все зубы повыбивали, — улыбаясь сказал незамеченный до сих пор Рощаковский.
Услышав его, матросы подобрались, но он им махнул, дескать, сидите, не до того. Лоцман, хмыкнув, ухмыльнулся, и лишь разочарованно крутивший головой кофишенк недоверчиво переспросил:
— А вы откуда знаете ваше благородие?
— Да я эту байку еще в корпусе слышал.
Услышав ответ офицера, матросы едва не заржали в голос, но наткнувшись на строгий взгляд сдержались.
— Извольте откушать, ваше благородие, — протянул лейтенанту банку тушенки и жестяную кружку с чаем унтер.
— Благодарю, — отозвался тот и, взяв в руки, воскликнул, — ого горячая! Откуда?
