К счастью, настройка оборудования не заняла много времени , и, когда все провода были подключены, а музыканты расселись на свои места, Том пару раз кивнул, отсчитывая такт, и заиграл акустическую версию всем хорошо известной песни — «I can’t get no satisfaction» от the Rolling Stones.
Комната немедленно наполнилась приятными аккордами гитары, и легкой дробью барабанной установки. Энди на секунду прикрыл глаза, прислушиваясь к нему и затем запел, пронзительным-пронзительным, как у девчонки, голосом:
— I can ge-e-et no-o-o satisfa-a-actio-o-on! Cause I try, and I try, And I try, and I try. I can’t get no, I can’t get nо-о-о…
На этом моменте голос его пошел вниз, совершенно не попадая в ритм и ноты, которые задавали Том и Густав. Том резко рванул струны, и гитара издала противный визг. Энди, казалось, не заметил этого и самозабвенно пел еще пару секунд, вцепившись в края стула до побеления костяшек. В комнате воцарилась мертвая тишина. То, что ребята больше не подыгрывают ему, до солиста дошло не сразу. Он удивлённо открыл глаза.
Басист, гитарист и барабанщик таращились на новенького. Георг страшно округлил глаза, и на его губах стала расплываться дурацкая улыбка. Он, конечно, хотел ее спрятать, низко свесив голову и скрываясь в вороте майки, но плечи его всё равно подозрительно дернулись.
Густав снова улыбнулся, как он это умел — уголками рта вниз. А Том… Том откровенно заржал. Напряжение долгого рабочего дня, в частности и последних недель, в целом, ожидание, нервы и голос Андреаса вконец доконали его.
— Чу... Чува-а-ак… Неудивительно что у тебя ничего не получается с сатисфэкшн… Тебе как будто что-то прищемили! — сквозь смех пробормотал Том и окончательно согнулся пополам, сползая на пол.
Перед глазами плясали страшные зеленые точки, готовые поглотить всю его Вселенную. Такие же предсмертные всхлипы слышались где-то на заднем плане в исполнении Георга.
Андреас вскочил со стула, бледный как мертвец.
— Вы… Вы что, смеётесь надо мной?!
Том заскулил с пола, пытаясь в воздухе жестами показать какие-то знаки. Он хотел все объяснить, но…
— Ыыы… — лишь вырвалось у него.
Глаза солиста сузились и на секунду в них что-то блеснуло. Он растерянно стоял посреди комнаты, глядя на Тома, согнувшегося пополам, Георга, без признаков жизни, почти лежащего, на своём стуле. Он схватил свою куртку и сумку и быстрым шагом вышел в коридор, снова по случайности сбив по дороге ничего не подозревающего Петера, который только что отстирал себе пятно и налил новый кофе. Дверь шумно захлопнулась за его спиной. На тумбочке возле нее аж подпрыгнула ваза с засушенными цветами.
— Да твою же мать! — громогласно раздалось из коридора, вслед за чем донесся звон разбитого стекла.
Том взвыл и пал лицом в пол, как поверженный на поле боя воин. Густав снова достал свой телефон и увлёкся написанием смс-ки своей девушке. Он очень четко вспомнил теперь, почему Тома на прослушивания они никогда не брали. Рабочий день на сегодня был закончен.
All these things that I see
Follow my dreams my fantasy
Every day till eternity
I’m searching an angel that feels for me.
Every day I feel my world comes crashing down
Every time I see your tears falling down
That’s when I try to hide again.
(The Beautified Project — But I Can’t)
Спустя полчаса горе-гитарист устало плелся в ночной клуб, неся за плечами свой злополучный чехол, который теперь пах кофе и неуловимо напоминал о неприятностях в студии.
После происшествия, меняющий цвет, как хамелеон, то белый, как смерть, то красный, как помидор, Петер, молча подошел к мальчишке, рывком поднял его за ворот толстовки с пола, сбив с него все желание ржать. Он прорычал ему в лицо, что даёт ему еще одну попытку — ровно три дня, как Русалочке, чтобы найти себе голос группы. Том сначала думал, что Петер попросту оторвёт ему голову, чтобы сделать жизнь проще абсолютно для всех, но этого не случилось. Тот поступил более «гуманно», заявив, что просто-напросто позвонит во все студии Германии и тогда Тому, а также всей его чудной группе, можно смело завязывать с идеей о музыкальной карьере в пределах территории всего Евросоюза. Что-то подсказывало мальчишке: в таком состоянии продюсер шутить не собирался.
Том печально вздохнул, вспоминая это пренеприятнейшее происшествие. Если быть откровенным, в подобном не было ничего смешного, но сделать с собой он ничего не мог, и оттого продолжал нервно посмеиваться даже сейчас, когда его, Георга и Густава практически вытолкали из студии пинком под зад. Чего и говорить, Петер давно заслуживал медаль за отвагу и выдержку в своей нелегкой работе по укрощению тройки буйных молодых музыкантов, благодаря которым не имел ничего, кроме убытков и проблем на свою несчастную голову. Хоффман терпел всё лишь по одной причине: потому что был другом отца Тома, с которым связался чисто из чувства уважения к его памяти.
