Последний вечер в Стоун-хаусе врезался в мою память так ярко и четко, что остается только удивляться капризам памяти, ведь не было не только значимых событий, даже значимых слов или жестов, не было ничего такого, чему разум по прошествии многих лет придает новый загадочный смысл, искусственным образом якобы предвосхищая грядущие беды или счастливый финал. Мы просто сидели у камина, пили виски и разговаривали о литературе. Курт, я и Роберт курили и спорили о какой-то нудной книжке, с горя и скуки прочитанной Робом. Тим молча листал журнал.
Надо сказать, что Харли в тот же вечер, во время моего телефонного разговора, бухнулся в ноги Курту, покаянно признаваясь во всем, но Мак-Феникс лишь обнял его, похлопал по спине и прошел к себе в комнату. И больше мы этот вопрос не поднимали, хотя втык от Тима Харли все же получил. За пьянство.
Книга, собственно, и была о пьянстве и прочих вредных привычках, много говорилось в ней о любимых с детства литературных героях, о пьянстве Атоса, о наркомании Холмса, о тяге к курению, к женщинам или мужчинам, о тех стереотипах поведения, какие закладывали в трепетные детские души те или иные произведения.
Роберт разглагольствовал много и красноречиво, убеждая всех желающих слушать, что его извратили книги Уайльда, с его намеками и изысканными оборотами, шокирующими сравнениями и моралью, глубоко запрятанной в аморальных действиях, что они разбудили в нем воображение, желание творить, делая Безила Холлуорда кумиром и образцом для подражания. Любовь Безила к Дориану, ораторствовал Роб, не нашедшая порнографического выхода в викторианских строчках, вызывала в нем томление столь великое, что он никак не мог закончить портрет реального натурщика, весьма обаятельного юноши, в отличие от Дориана, позировавшего обнаженным. Искушение что-то поправить, локоны или складки плаща, или запретный плод в руке было непреодолимо, Роб злился, раздражался и грубил, пока искушенный натурщик не взял дело (тело?) в опытные руки.
Курт заговорил о своих любимых книгах, оказавших на него влияние, но мы с Харли зашикали, что Пифагор может надеть свои штаны на голову, и дружно перешли на Шекспира. Особенно интересна была нам проблема шекспировских поединков, очень уж много говорили герои, орудуя шпагами. «Так и в постели не всякий раз поговоришь, не то что во время драки насмерть!» – тыча обличающим перстом в Тима Питерса, ораторствовал Харли.
Обсосав косточки старику Шекспиру, мы оставили литературную ниву и перешли к парусам, морякам, штормам, выпили за семь футов под килем, за попутные ветра и прочие прелести походной жизни, потрепались о путешествиях и путешественниках, слегка затронули эпоху великих географических открытий и к трем часам ночи разбрелись, наконец, по спальням.
А наутро мы с Мак-Фениксом погрузились в шлюпку, и взревел мотор, и я мимолетно удивился, что Харли не пошел нас провожать, и Тим Питерс стоял на берегу, закрывая лицо капюшоном – от ветра. Я был накачан порошками от морской болезни, но все равно желудок подскакивал куда-то к горлу и обратно, пока наше суденышко карабкалось с волны на волну.
Мотор нашей лодки не всегда погружался в воду, но мы упорно двигались от берега, пользуясь отливом, все ближе и ближе к роскошной красавице-яхте с зарифленными парусами; и я, наконец, смог разглядеть ее название.
Белокрылый бриг Мак-Феникса назывался «Александра».
***
Море… Море мечется и ревет, и выгибает спину, подкидывая бриг точно игрушку на ладони. Холодно, и ветрено, и сыро от взлетающих соленых брызг, окатывающих палубу от бушприта до кормы, но впервые за неделю солнечно настолько, что он мечтает об очках. Глаза болят, вот странно, светобоязнь отпустила, но солнце, отражаясь от воды, почти слепит, и что-то режет, мешая смотреть, и слезы текут от ветра, если повернуть голову.
Он не поворачивает головы, хотя искушение велико. Он просто смотрит вперед, сжимая мерзлыми пальцами штурвал, подставляет ветру широкую спину, и тот треплет длинные волосы, точно знамя.
По Северному морю, вдоль побережья, сквозь бури и холод, и дожди; сентябрь ожидаемо беспокойный, какой-то яростный, пронзительный сентябрь, но неожиданно спокойно на душе, хотя только маньяк или безумец решится путешествовать под парусами в такую погоду.
Что ж, скрывать тут нечего, и стыдиться тут нечего. Он и есть маньяк. Так говорит психиатр, и он склонен ему верить.
Где-то там, наверху, вцепился в мачту его лечащий врач и пытается вместе с командой взять рифы. Психиатр подобрался под стать пациенту, такой же безумец и маньяк.
Впрочем, как любит повторять психиатр, между ними масса различий. Потому что пациент – не безумец, он душевнобольной. А вот лечащий врач – безумец. И почувствуйте, пожалуйста, разницу.
