Я начал издалека, история судового врача, которому я изменил фамилию, шла с момента захвата его родного судна «Мария», плавно перетекала в недолгое рабство и раскручивалась после продажи в виде сексуальной игрушки извращенному капитану «Тристана».
Я подробно описывал, стремясь изгнать из своего подсознания в электронный текст, все те мучения, что перенес в качестве резиновой куклы, весь стыд, всю тяжесть позора и беспомощность, неизбежный сдвиг рассудка от бессильной ярости, потом смирение, несколько апатичные планы убийства капитана и, наконец, что-то вроде привязанности к мучителю, очередной стокгольмский синдром, черт его дери! Так было в моем сне, я не имел права переписать эти куски, морального права перед самим собой, да и к чему мне было врать, какой смысл, если реальные следы спермы на реальном одеяле ясно давали понять, что мне как герою кошмара стали нравиться творимые надо мной бесчинства. Мой герой стал испытывать наслаждение от боли, от насилия, и через наслаждение, через краткое единение с хозяином научился понимать его, понимать и принимать таким, как есть.
Далее пришлось фантазировать, поскольку хотелось добить повесть до логического хэппи-энда, если только счастливый финал вообще возможен при данной ситуации. Наверное, я действовал интуитивно, поскольку прототипами повествования были, как ни крути, я и Курт Мак-Феникс, а уж нам-то двоим я действительно желал счастья на многие годы. И оттого, что наше личное совместное счастье было почти нереально, приходилось выдумывать его, дарить ему пусть призрачное, электронное, но все же существование.
Я описал жестокое сражение, настоящую пиратскую битву, весьма кровавую, неравную. Пролито много крови, половина команды пала, штурман серьезно ранен, а куда же корабль без штурмана, и капитан, сам в кровавых отметинах от вражеских шпаг, принимает решение освободить пленника, свою игрушку, своего судового врача. И мой герой, полуживой от слабости, оперирует штурмана прямо на палубе, под пулями, и спасает ему жизнь, и спасает многих матросов, и по окончании сражения продолжает лечить, а когда с нелегким трудом покончено, добровольно возвращается в каюту капитана. Тот не ждет, что любовник поневоле вернется, тот его отпустил, совсем, ему нужнее оказался врач, и вот теперь лежит на койке и истекает кровью. Но врач остается врачом и делает перевязку мучителю. А потом, наплевав на упреки в бестолковости, – еще бы, ведь мог бежать под прикрытием битвы, спастись! – впервые за время непростых отношений целует мучителя в губы и отдается ему добровольно; от этого в душе капитана что-то ломается, и из желания мучить рождается чувство; и открывается новая страница этой истории.
Мне самому сейчас смешно и странно, какую дикую любовную чушь я нес, едва удерживаясь от качки в каюте «Александры». Конечно, помимо всего этого в повести было много моря, и волн, и борьбы со стихиями, но где-то, в чем-то проявились и мои отношения с Куртом, исподволь, словно нехотя. Положа руку на сердце, я ведь тоже надеялся, что когда-нибудь, пусть не теперь, пусть в обмен на некую жертву, Курт перестанет мною играть, считая винтиком или пружиной, но кое-что поймет, самое важное. Увидит причину, и что-то стронется в его сердце, в нем растает та льдинка из сказки о Снежной Королеве, а из глаза выпадет осколок разбитого зеркала! Если б у меня была Шагреневая кожа, я бы загадал желание. Желание, пугавшее меня самого, совершенно ненужное мне желание, страшное, почти неконтролируемое. И, поверьте, не слишком связанное с сексом, потому что… Ну просто потому, что секс я мог получить безо всяких усилий в любой удобный или неудобный момент.
Как ни смешно, милорд, но моя повесть осталась в вашем макбуке и поныне. Небольшая папка «Джеймс»: набор фотографий плюс слюнявый, никуда не годный текст. У меня не было времени все это уничтожить.
Я пытался написать хэппи-энд, милорд. Я пытался осчастливить тех, кто в совместном счастье не нуждался. Даже странно, что я, психиатр со стажем, мог настолько потерять рассудок, чтобы поверить в само понятие «счастливого конца», в это дурацкое «долго и счастливо». Вспомните сейчас «Александру», откройте свой бесценный мак и прочтите, прочтите, черт возьми, мое позорище, мою дурацкую повесть, посмейтесь, пока у вас есть время смеяться.
Дня за два до прибытия в порт в мою каюту постучал капитан. До ленча было далеко, яхта шла достаточно спокойно, почти не качало, так что я наслаждался жизнью с книгой в руках и потому приветствовал капитана с самым благожелательным видом.
Однако отважный моряк был обеспокоен и причину своего беспокойства не замедлил высказать сразу, с порога, без всяких обиняков.
