Он чувствует разницу. Все вообще не так, как хотелось бы, но сделанного не вернешь, особенно если сделано не тобой и из рук вон плохо. Поздно убивать лучшего друга, поздно промывать его бестолковый мозг, для всего – слишком поздно, но так, пожалуй, даже лучше. Проще. И не надо думать, как было бы, если… и что одна не больная душа и один здравый ум на двоих, – не так уж и мало.
Он все-таки задирает голову, чуть поворачивается назад и тотчас слепнет, и слезы брызжут, и перехватывает дыхание, но взглядом он успевает зацепить фигуру на вантах. И улыбается сквозь боль, тщась погасить жидкое пламя под веками. Минута, другая, его отпускает и удается приоткрыть один глаз, проверяя компас.
Он держит курс на Оркнейские острова, где можно будет ступить на твердую землю перед последним серьезным рывком к фьордам Скандинавского полуострова.
***
Эта упоительная прогулка по штормовому Северному морю оказалась чрезвычайно важна для нас обоих. Я не возражал бы даже против «кругосветки» вокруг Альбиона, с выходом в открытый океан да и против кругосветки вообще, но странный отпуск милорда был короток для подобных забав, а он мечтал о Швейцарии.
Все время дул пронизывающий осенний ветер, было холодно, почти всегда штормило так, что заливало палубу, но я освоился, от морской болезни перестал страдать на третий день, к концу недели запросто карабкался по вантам в любую погоду.
Паруса и дальние странствия были болезнью недолгого счастливого детства, я читал книжки Жюля Верна и мечтал об островах, о неизведанных уголках земли; я сотни раз продумывал, как убегу из дома и спрячусь в трюме, а потом посреди океана вылезу на палубу, и меня, конечно же, возьмут юнгой, ибо такую тягу к морю надо поощрять. Я мечтал стать моряком, пока…
Пока в моем сердце и моей голове не поселился туман, и дальнейшая жизнь прошла в неравной борьбе. Долгие годы битвы один на один, битвы без победителя, с переменным успехом.
Жизнь, прожитая впустую, без моря, без парусов.
И вот теперь я иду на бриге по Северному морю, и Курт властной рукой отстранил рулевого; ему чертовски идет фуражка, и подаренная мной трубка, которую он так и не научился курить, а держит в зубах для понта и колорита. Черт возьми, ему очень идет штурвал, и палуба, в которую он врос, широко расставив ноги, и бурное море вокруг; когда я ловлю его взгляд, полный сдерживаемого, но бесконечного счастья, мне хочется смеяться и думать, что с ним можно плыть хоть на край света. А когда мы сходим на берег, нас шатает как пьяных матросов и земля все время уходит из-под ног, такая непрочная земная твердь, норовистая лошадка, и тянет поскорее вернуться на палубу, где все просто и понятно, и не хочется ничего усложнять.
Именно на «Александре» мы стали намного ближе друг к другу, чем раньше. И я имею в виду отнюдь не телесную близость, хотя, наверное, уступи я, все стало бы сказочно хорошо. Нет, мы сблизились по-дружески, снова играли в шахматы, прилаживая фигурки к магнитной доске, и вели задушевные беседы, ибо больше заниматься нам было нечем.
Потихоньку, слово за слово, маленькими этюдами, но с каждым днем все охотнее, Курт рассказывал об учебе в Оксфорде, о прекрасном поместье отца, о замке в горах, обо всем, что, так или иначе, было дорого его сердцу. Едва ли не впервые он говорил так о прошлом, о том, что ему нравилось, о том, что не угнетало, я даже не спрашивал, он сам делился со мной воспоминаниями, наконец-то у него назрела необходимость сделать меня как бы сотоварищем своей юности.
В качестве ответного хода, ответного порыва откровенности я делился с ним своими детскими проблемами. Так уж вышло, что мое детство закончилось раньше и, пожалуй, страшнее, чем у Курта, и мои родители тоже обратились к психиатру, настолько повредила мой разум та влажная туманная ночь.
В ту ночь у меня, глупого ребенка, хватило смелости и отчаяния, чтобы выбраться из-под стола и ползком, перебежками, на четвереньках добраться до калитки, где лежало тело сестры. Я едва не споткнулся об него в белесой пелене и долго не мог понять, что она мертва, я не видел ее целиком, почти совсем не видел, так, темное пятно, недавно бывшее Мери, веселой, очаровательной девушкой, мечтавшей стать медсестрой. Лишь придвинувшись вплотную, я увидел ее искаженное ужасом и криком лицо с остановившимися глазами и, потянувшись, рукой попал во что-то теплое, липкое, и куда-то еще, вглубь, где было совсем горячо и как-то мягко… С жалким вскриком я отшатнулся, поднял голову и увидел темную тень в серо-сизом мареве, в ореоле тумана, тянувшего ко мне свои щупальца. Кто-то стоял в тумане и курил, этот запах я помнил так отчетливо, что и теперь меня пробирала дрожь: кто-то стоял в тумане, курил и решал мою судьбу. Наверное, и мне суждено было уйти вслед за сестрой, но на улице вдруг заголосила развеселая компания, идущая из кинотеатра, и тень растворилась в тумане без следа, оставив только запах дешевого табака. Я даже помнил, какой в тот день показывали фильм…
