– Более чем, милорд. Ваш мозг функционирует, как швейцарские часы, я восхищен. Проблема в том, что он был аномально активен, а теперь словно впадает в спячку, я не понимаю…
– Надо же когда-то отдыхать, профессор, – хмыкнул Мак-Феникс. – Между прочим, я в отпуске.
Отдохнуть ему не дали. Старичок, оказавшийся редактором принесенного журнала, зазвал Курта на ужин, обещая самое изысканное научное общество; Мак-Феникс, хоть и устал, не смог ему отказать, услышав пару фамилий, произнесенных благоговейным шепотом. Он наспех принял душ, долго копался в гардеробной, придирчиво выбирая костюм, еще дольше укладывал волосы, но в итоге все равно собрал их в хвост и только на этом успокоился.
– Сама элегантность и респектабельность, – прокомментировал я, и он послал мне воздушный поцелуй, подмигнул и скрылся за дверью.
Я отказался его сопровождать. Вооружившись аккуратно сброшюрованными результатами всех тестов, проведенных за три дня, я засел за анализ. Из головы не шел разговор с профессором Зоммером, взявшим меня за локоть и проводившим в кабинет, пока Курт отбивался от редактора.
– Он почти социопат, – спокойно сказал мне профессор. – И он гений. Но, думаю, вы это знали и так. С какой целью вы тестировали пациента?
Я объяснил. Я рассказал ему, что в Великобритании до недавних пор Мак-Феникса считали серийным убийцей. Профессор кивнул:
– Что ж… Социопатия не является доказательством вины, но на фоне улик и свидетельств становится неприятным аргументом. Коллега, я выдам вам все результаты, изучайте. Но поймите главное. Такой мозг – большая редкость, в минуты его наивысшей активности ваш пациент видит мир и людей в виде формул, фигур на шахматной доске, к которым он не испытывает сострадания или приязни. Можно считать это бездушием, полным отсутствием эмоциональной эмпатии, опасной для общества болезнью. А можно задуматься, стоит ли нарушать этот потрясающий дисбаланс, помогающий достичь таких высот в науке, ради его гипотетической чувственности. Вы поняли, коллега? Вас должно вести не сердце, а целесообразность и врачебная этика.
Я понял, но ничего не стал обещать. В конце концов, гением его считали и до встречи с Александрой Тайлер, которая, если верить Харли, сделала его таким. Я хотел его разбудить. Я хотел вытащить Курта из ямы, в которой он себя похоронил после убийства Сандры, я хотел заставить это сердце биться неровно и часто, желательно при моем появлении, и ничего уже не мог с собой поделать. Теперь, когда я знал, что он не социопат, и все, что с ним творится, – лишь последствия психологической травмы, я верил, что он в состоянии снова полюбить. Я не знал, что я потом буду со всем этим делать, зачем мне нужна его любовь, я уже перестал контролировать логичность своих поступков и желаний. Меня тянуло к этому человеку с катастрофической силой, и я надеялся, что притяжение взаимное.
Это была прекрасная сверкающая ловушка, к которой я устремился, не жалея крыльев, и злобный паук Габи из сказки Мериен неторопливо принялся обволакивать новую жертву клейкой паутиной.
Курт вернулся только под утро. Я ждал его, сидя в кресле в гостиной, я так и не лег спать, не смог; ближе к полуночи, сходя с ума от беспокойства, я раздобыл телефон проклятого редактора, и он, спросонья сбиваясь на немецкий, поведал, что ужин прошел превосходно, вино и беседы, и споры, и доказательство милорда на десерт, о, это чудо, восхитительно, все были в полном восторге, за два часа, в томографе! Что? До сих пор не вернулся? Ох, друг мой, немудрено! Перед тем, как разойтись, они забрели в бар, и милорд остался там с двумя хорошенькими французскими мадемуазель. Тут паршивый старикашка мерзко захихикал и заверил меня, что у Курта все хорошо, совсем хорошо, вот только вряд ли француженок прельстило доказательство теоремы, такое сексуальное доказательство…
На этих словах я швырнул трубку. И всю ночь прождал его, кусая губы до крови. Моя реакция пугала меня самого, можно подумать, раньше он не водился с девицами! Да он бросил меня ради Нелли Томпсон, трахал ее у меня на глазах, и мне было по фигу! Какого же черта теперь… так сильно, так страшно… какого черта, после того, как чуть не сдох у меня на руках, после всего, что наговорил мне, после «Александры»!
Курт заглянул в гостиную и удивился, увидев меня. Неодобрительно покачал головой:
– Еще не ложился? Ты слишком много работаешь, Джеймс, так нельзя!
Волосы распущены, пиджак помят, галстук ослаблен и петлей болтается на шее. Пьян как сапожник, и от него разит духами, кошмарными французскими духами, черт бы их побрал!
Он помахал мне рукой и отлепился от косяка, шатаясь, пошел дальше по коридору, и я, не выдержав, запустил вслед ему книгой, которую всю ночь пытался читать. Кобель похотливый!
Книга с глухим стуком врезалась в стену.
– Упс, – сказал в коридоре Мак-Феникс. Вернулся в гостиную и внимательно всмотрелся в мое лицо, белое от бешенства и ревности. – Вот те на.
– Иди к черту! – рявкнул я и запустил в него журналом.
