– Черт возьми, я только понадеялась, что ты приедешь к нам в гости, милый, а все-таки придется лететь самой. С такой клиентурой отпуск тебе дадут нескоро. Я очень хочу тебя увидеть, Джеймс, хочу обнять и сказать при встрече то, что не скажешь по телефону. Дождись меня, я прилечу и все тебе расскажу, о себе, о Мак-Фениксе, всю правду, ты должен это знать. Я верю, ты взрослый мальчик, ты разберешься и не позволишь ему сломать тебя. А еще, – добавила она, подумав, – я хочу извиниться перед твоим Куртом. Хочу поговорить с ним и расставить все точки над «i».
Мне было трудно восстановить контроль над рассудком после этого разговора. Мое сумбурное признание Мериен потребовало самого сурового разбора, я привел множество доводов против этой теории, я доказал самому себе, что не влюблен, что ошибся в выводах, что просто помогаю Слайту и на самом деле мне все равно, как раньше.
Беда была в том, что как раньше – не складывалось. Потому что раньше Курт был просто бездельником, одуревшим со скуки, забавы ради играющим людскими жизнями, но вдруг в единый миг сделался таинственным супергероем, агентом с лицензией на убийство, я понимал, что это бред, что ничего не изменилось, и забавы остались, но цель этих игр почти оправдывала их беспринципность.
Теперь «Тристан» сделался самым желанным местом на планете, пределом моих мечтаний, у меня перехватывало дыхание, когда я думал, чем буду заниматься, над чем уже несколько месяцев мог трудиться, и то, что Курт, как учредитель, имел в «Тристане» неограниченную власть, уже не пугало, я хотел работать вместе с ним. В мышеловке лежал слишком соблазнительный, слишком большой кусок сыра, чтобы пугаться сидящего рядом кота.
Ах, Мериен, Мериен. Что ты сделала со мной, во что ты меня втолкнула? Знала ли ты, моя прекрасная Мериен, что своей любовью к Альберте, своим новым счастьем подписала мне некий карт-бланш? Заверила мою вольную и отдала мою душу на поругание демону?
Как ни сражался я с моей любовью, как ни уверял себя, будто все остается на своих местах, я ощущал себя свободным. Свободным не от тебя, Мериен, но свободным от прежних клятв и прежних решений, связанных с нежеланием причинять тебе боль.
Я ходил кругами по комнате и думал, что она права. Я не должен говорить это Курту, ни в коем случае, не признаваться ему, я не должен был говорить о своей любви даже Мериен Страйт. Слишком опасно, слишком неправильно. Слишком ярок был в памяти пример Нелли Томпсон.
Да, Курт сказал, что все не так, что я не должен сравнивать, но я не мог, настолько завладел мной страх, что и меня однажды, как несчастную Нелли, он вышвырнет из своей жизни на обочину скоростного шоссе. Что изменит моя любовь? Кому она, в конце концов, нужна?
Только не Курту Мак-Фениксу.
Как может один человек запретить другому себя любить?
Между делом, в шутливом дружеском разговоре?
«Не вздумай в меня влюбиться, Патерсон, проблемы нам ни к чему. А влюбишься, – хорошенько подумай, прежде чем признаваться».
Давно это было, хотя, если подумать, четыре месяца – совсем не срок, пролетают, как реактивный самолет, и только отзвук в небе да инверсионный след – намеком на его присутствие в твоей реальности.
И было лето, и Стоун-хаус, и теплое море, и жаркий песок под небывало щедрым солнцем. Был я, нашедший камушек в виде сердца, не стилизованное сердечко из валентинки, а вполне себе анатомическое сердце, человеческое, с обрубками обрезанных вен и артерий, размером с куриное яйцо, а может, и меньше. Был Курт, которому я преподнес столь странный подарок, этот каприз природы, поднятый на спор со дна.
– Гм… – только и сказал Мак-Феникс, поджимая губы.
– Как ты думаешь, кто его потерял? – с улыбкой спросил я, безмятежно разглядывая скалы. – Какое больное существо ходит теперь бессердечное и льет каменные слезы по потере? Должно быть, его никто не любил, раз сердце так затвердело.
– Ерунда, – спокойно ответил Мак-Феникс. – Ну, не любил, ну, потерял, что слезы лить? Ведь очевидно: так проще.
– Ну что ты говоришь! Так жить нельзя!
– Я так живу, – с холодным вызовом парировал милорд. – И не вздумай в меня влюбиться, Патерсон, проблемы нам ни к чему. А влюбишься, – хорошенько подумай, прежде чем признаваться. Грош цена всем этим вашим признаниям, нет ни любви, ни верности, слова, только слова…
Я тогда не понял, что он имеет в виду, я даже в мыслях не держал подобный поворот сюжета, я был его врачом, он – моим «сомнительным наследством», мы только учились быть друзьями. Какая еще, к черту, любовь? К кому? К холодному, надменному извращенцу, изнасиловавшему меня в первый же мой приезд? Бога ради, Курт, что ты несешь!
Но сама постановка вопроса меня озадачила. Он сказал это так… уверенно? Будто у меня и выбора особого не было, будто всякий, кто оказывался рядом, влюблялся в него рано или поздно, но он меня предупредил, и теперь я не вправе предъявлять претензии, если что.
Да что «если что»?! Какие еще проблемы?
