Я улыбался и все смотрел на него, с легкой грустью отмечая произошедшие перемены: жесткие складки у губ стали резче, скулы обострились, а глаза, наоборот, запали и сверкали из глубокой синевы набухших мешков.
– Трудная партия?
– Непростая.
Я сделал несколько шагов и, подобравшись вплотную, провел ладонью по трехдневной щетине:
– Тебе даже идет.
– Извращенец.
Я коснулся его лица второй рукой, самыми подушечками пальцев, провел по усталым глазам, по бровям, по высокому лбу, запустил пальцы в волосы, в эту безумную непокорную гриву, отводя ее с лица. Он стоял и смотрел на меня, просто смотрел, не говоря ни слова, не отталкивая, не поощряя; он просто смотрел, но я ощущал себя Пигмалионом, под чьими руками оживал холодный мрамор, и статуя обращалась в божество. Нехитрая ласка все больше увлекала, в голове опасно зашумело; я видел, как расправляются ранние морщинки, складки, как смягчается упрямо сжатый рот; я коснулся пальцами губ, обрисовал их четкий контур, и стальные глаза Мак-Феникса неожиданно заволокло туманом, особым серо-сизым морским туманом, и я погрузился в этот туман с головой, захлебнулся им, сходя с ума, я дотянулся до губ Курта своими губами, и мы на целую вечность забыли о мире вокруг нас.
Первым опомнился, как ни странно, Мак-Феникс. С кратким сдавленным рычанием он схватил меня за запястья и буквально отшвырнул прочь, едва дыша от возбуждения, медленно отступил к дивану, выставив вперед руку в защитном жесте. Его пальто давно валялось на полу, рубашка под пиджаком была расстегнута, дорвавшись до него, я не слишком церемонился и лапал где хотел; сам я выглядел чуть лучше, – верный слову лорд рукам особой воли не давал, но и теперь, отступая, продолжал раздевать меня взглядом. Он пытался дышать по моей методике, но выходило худо, совсем не выходило, положив руку на сердце; загорелое лицо покраснело от чрезмерного усилия; пятясь точно рак, он осторожно сел на диван. Если бы я бросился следом, мы бы уже не смогли прерваться, но тут и я некстати вспомнил о причинах, столь долго помогавших мне сопротивляться лорду, и шагнул к столу, отделяясь им, точно стеной, от Мак-Феникса. Какое-то время мы тяжело дышали и пялились друг на друга, потом я достал из ящика бутылку виски и сделал солидный глоток. Спиртное обожгло мне горло, я закашлялся и слегка пришел в себя. Передал бутылку Курту.
– Значит, все-таки «да»? – хрипло спросил Мак-Феникс с каким-то злым весельем.
– Да, – просто ответил я, да и что я мог теперь ему ответить! Губы мои, побывавшие во власти его жадных, жестоких губ, болели и тосковали о прерванном контакте.
Курт расхохотался, немного нервно на мой вкус профессионала, спросил с трагическим надрывом и все той же веселой злобой в глазах:
– Джеймс, почему ты все делаешь не вовремя? Объясни мне: какого черта ты ломался там?!
Он неопределенно махнул рукой, не слишком угадав с направлением, Швейцария явно была в другой стороне, но я уловил суть.
– Были причины.
Я разглядывал его с не меньшим весельем, пристально, въедливо, мой собственный рабочий стол и карандаш в руке возвращали мне рассудок, позиционировали как врача, беседующего с пациентом, поэтому я, как врач, пытался понять, что происходит.
– Не сейчас, да, Курт?
Он страдальчески выгнул бровь:
– Не сейчас. Господи, какой же я дурак, Джеймс, вот дурак! – от досады он даже постучал себя по лбу.
– Дурак? Ты?
– Джеймс, я дал слово Дону. Они запрещали мне ехать сюда, пойми, и так все сложно далось, не о том думал, они заставили меня поклясться, что я… что мы…
– Что мы обойдемся без секса, да? Курт, ты не доиграл?
Он согласно кивнул и с силой провел ладонями по лицу, стараясь успокоиться, но снова расхохотался, едва коснувшись своих губ.
– А как же… – я наивно взглянул на телевизор, но осекся и пожал плечами. – Ясно. Моя помощь нужна?
– Нужна.
– Значит, завтра я буду в клубе.
Курт удовлетворенно кивнул. Он подобрал свои сигареты, вскрыл пачку, закурил и откинул голову на спинку дивана, так, словно подставлял шею под укус вампира, и мне до спазма захотелось прильнуть к ней губами, а то и укусить. Он был потрясающе сексуален, полураздетый, возбужденный, я просто не мог не пялиться на него, и внизу живота все скручивало в узел, эрекция была такая, что стало больно сидеть. Лорд чуть приподнялся, посмотрел вприщур, усмехнулся и кинул пачку с вложенной в нее зажигалкой:
– Расскажи мне о своих причинах, Патерсон. Чертовски любопытно узнать.
Я закурил, трясущимися пальцами едва справившись с сигаретой, и постарался успокоиться, положил перед собой лист бумаги и заставил себя рисовать, машинально, то, что идет к рукам, минуя рассудок, и ужаснулся полученному результату. Смяв рисунок, я швырнул им в Курта, собрался и сказал через силу:
– Я не могу быть твоим любовником. Пока не могу.
– Ты лечишь геморрой? – с долей сарказма заинтересовался Курт.
– У меня один геморрой, дорогуша. Мой пациент Курт Мак-Феникс. Его и лечу. И, как врач, не имею права заниматься сексом с пациентом.
Он нахмурился:
– Ты серьезно?
