Мы поднялись в гостиную, и там мне был представлен новый шедевр бесподобного Роба: на одной из стенок эркерного окна был изображен сидящий обнаженный парень, сумрачный и серьезный, что читалось, несмотря на общую схематичность рисунка. Он сидел, широко расставив ноги и откинувшись на руки, но вместо гениталий между ног оказался земной шар, щедро расписанный всевозможными формулами. Эти формулы, как я понял, и были вкладом Мак-Феникса в «совместное творчество». Напротив, на такой же стене был нарисован другой парень, чернокрылый ангел, парящий в облаках среди нот, красок и кистей.
– Похож? – спросил Курт, становясь рядом с «математиком».
– В жизни вы красивее! – ответила Катарджина, и я был с ней полностью согласен.
– Весь мир между ног, да, милорд? – ехидно спросил я.
И мы расхохотались, чем привели в восторг очаровательную хозяйку.
Мак-Феникс прошел к креслу и упал в него, издав сладострастный вздох. Откинул голову, огладил подлокотники.
– Вот это я бы выкупил, миледи, честное слово!
– Что вы, милорд, хозяйка ни за что не согласится: оно стоит состояние!
– Смотри, Джеймс, вот предмет извечных баталий.
На одном из подлокотников было выцарапано с претензией на каллиграфию: «Это кресло Роба Харли!» А рядом не то что вырезано, высечено не дрогнувшей рукой: «Изыди с моего трона, жопа!» (Ass). Последняя буква была старательно выскоблена, явно рукой Харли, так, чтобы получился «ас».
– Второе кресло было очень неудобным, – оправдался Мак-Феникс, – так, танкетка, не кресло. Шла война не на жизнь, а на смерть, просто спорт был, вечное состязание: кто первый, кто достоин! Получалось смешно.
Когда, осмотрев спальни, кухню и даже ванную с клозетом (порозовевшая хозяйка наскоро попрятала предметы женского туалета, разбросанные, где попало), мы покидали квартиру на Коули-роуд, Катарджина в качестве платы затребовала автограф. Курт широко расписался на обоях в прихожей, возле зеркала, а потом поцеловал в щеку гостеприимную леди. Я последовал его примеру, то есть оставил роспись и с удовольствием чмокнул Катарджину в другую щечку.
Так мы и оставили ее, смущенную, взволнованную, с довольными искорками в глазах. Уверен, ей было, чем испортить вечер неведомой Саманте; лично я бы на ее месте неделю не умывался.
– Не захотел остаться на часок? – спросил я Курта, когда мы очутились на улице и пошли по направлению к реке.
– Я сюда приехал не студенток трахать, Патерсон. Этика бывает не только у врачей.
Мы гуляли до полуночи, было довольно холодно, но сама атмосфера Оксфорда так грела душу, что хотелось как можно дольше растянуть эту прогулку. У меня не проходило ощущение, что наконец-то доктор Джеймс Патерсон, психиатр, допущен до чего-то очень личного, тайного, запрятанного в дальние уголки души, а теперь вот бережно извлеченного на свет Божий. Я словно воочию увидел того, другого Курта, юного, еще не сорвавшегося в пропасть, и с этим Куртом можно было общаться, можно было обсуждать те вопросы, что вызывали вспышку холодного гнева у чокнутого параноика, доставшегося мне.
Ледяная стена между нами дала трещину, и в ней обнаружилась дверь, волшебная дверь в Зазеркалье, где все было совсем по-другому, где воздух звенел от заботы и нежности, а серое небо смотрело с необидной усмешкой, внимательно, но расслабленно, и чуткая настороженность зверя таяла в зыбком мареве.
Качели наших отношений снова качнулись, и сила притяжения прижала меня к Курту так тесно, что кружилась голова.
Он говорил охотно, он рассказывал, открывал личное отношение; по пути нам постоянно встречались места, с которыми были связаны эпизоды его биографии, и я жадно впитывал информацию. С каким волнением он сдал свой первый оксфордский экзамен. Как в первый раз напился до чертиков (воон в том пабе, видишь, Джеймс?), и как ему потом было хреново. Как он впервые попал в руки проститутки, открывшей ему радости продажной любви.
И, конечно, о Роберте Харли.
О Робе Курт рассказывал с легкой нежной насмешкой.
– Он и сейчас не подарок, а тогда это было стихийное бедствие. Какого черта он вообще поперся в Оксфорд вместо того, чтоб поступать в Лондонский университет искусств, я не могу понять до сих пор.
– Поехал за тобой!
– Да ерунда все это, как можно ради похоти ломать свою жизнь? Я мало смыслю в искусстве, но то, что Роберт талант, признавали все. Его ждала карьера, слава, лучшие музеи мира, и ладно бы он был влюблен в меня до полусмерти, нет же! Ему просто приспичило со мной переспать, поспорил на пятьсот фунтов, скотина.
Харли поступил в Магдален-колледж, решив пойти по стопам обожаемого Уайльда, это было хотя бы логично, но без приключений бесподобный Робби не мог: узнав, что Курт Мак-Феникс к тому моменту всерьез увлекся хирургией, он тоже записался на курсы.
– Ты не представляешь, Патерсон, что это было! Вместо того чтоб рисовать прекрасных натурщиков, оттачивая мастерство, он изучал анатомию в жутковатом морге местной больницы, а когда впервые довелось вскрыть кролика, неделю не мог есть, только пил по-черному и блевал, хотя блевать, казалось, было уже нечем!
