– Не задавай дурацких вопросов. Тебе нужно ехать в Бирмингем, Стратег. Тебе придется ехать одному. Ты много выпил?
– Так, ерунда. Дай мне пять минут.
– Хорошо, – Дон встал и намертво застрял в проходе, что-то разыскивая в карманах пиджака.
Курт сжал мою руку и вопросительно заглянул мне в глаза. Я кивнул:
– Работай. Наша близость никуда от нас не денется, я буду тебя ждать.
Он улыбнулся, взглянул на строгую, прямую спину Дона, заслонившего нас от прочей публики, перегнулся через стол и поцеловал меня в губы, медленно, нежно, точно смакуя, потом смелей, яростней, с болезненным прикусом, а я покорялся его ласке, его сильной руке на своем затылке и думал, что не каждый день сам Донерти стоит на стреме.
Потом они ушли, и я остался один на один с безвкусным десертом.
Я сидел и думал, что не везет нам с этим рестораном, пора завязывать.
И пытался понять, отчего мне так хочется шваркнуть об пол бутылку шампанского.
А еще я думал о Донерти, едва ли не впервые взглянув на ситуацию с этой точки зрения. Наверное, неожиданно для себя, я вспомнил слова Харли: убивает педант, аккуратист вроде Дона, вспомнил и с тревогой посмотрел в промозглую дождливую ночь, сквозь которую Курт Мак-Феникс, еще не отдохнув от Оксфорда, по наводке барона ехал в Бирмингем.
Могло ли так случиться, что все убийства совершались по указке Донерти, во имя блага и процветания страны? Мак-Феникс несколько раз отвечал отказом определенным структурам, а там, по компетентному мнению Велли, работали отнюдь не дураки. Вдруг, убедившись, что миром дело не решить, там стали действовать жестче?
Курт попал в кабалу после смерти Сандры Тайлер. На нем висело обвинение, улики против были серьезны, а Харли требовалась помощь. Во многом ради Роберта он заключил эту сделку, и Велли выступил свидетелем защиты. Позднее на троих с Доном они учредили «Тристан», в этом была уступка скверному нраву Курта, им пришлось создать для него те условия, в которых лорд соглашался работать, сымитировать кусочек Оксфорда студенческих времен. Но с каждым новым убийством, укреплявшим подозрения полиции, лорд становился все сильнее привязан к клубу. Нужен ли был «Тристану» счастливый Мак-Феникс? Или просто Мак-Феникс с какими-то мелкими личными проблемами, отвлекавшими от поставленной задачи?
Впрочем, я сделал вывод, что зашел в предположениях слишком далеко.
Ничего не зная о Доне, я изучил своего Курта, изучил достаточно, чтобы понять: его нельзя заставить. Если он не хотел, можно было использовать логику и уговоры, подкуп, угрозы, чистой воды шантаж, он все пропускал мимо ушей на своем знаменитом упрямстве.
Он работал в «Тристане» потому, что ему нравилось работать в «Тристане», нравилось быть среди подобных ему одержимых от науки. И как только ему надоест работать в «Тристане», он оставит клуб без лишних раздумий и сентиментальных сожалений. Велли знал об этом, знал об этом и Донерти, и, как ни крути, я снова был приманкой, лакомым кусочком, который положили в капкан «Тристана», как только поняли, что да, я кое-что значу для Мак-Феникса.
И опять мне пришел на память Харли:
– Ты стал его ловушкой, его капканом, Джеймс, он этого не понимает, но я-то вижу! Будь осторожен, док, не дай себя сломать…
Вот почему Курт боится чувства. Любовь делает его слабым. Уязвимым. Любовь разбивает его блестящую раковину-обманку. Но ведь любовь может стать и надежным щитом, почему он не думал об этом?
Я достал мобильник и набрал смс:
«Пингвин, я скучаю, будь осторожен на поворотах. Не гони, обещай мне!»
Ответ пришел через пять минут, скупой, краткий, почти жестокий:
«Обещаю».
Ни слова о тоске и разлуке, ни слова о любви или хотя бы симпатии. И все-таки пообещал!
***
Я старался не поддаваться.
Я держался из последних сил.
Я отключил все телефоны, но в доме орал телевизор; я нарочно поставил диск с любимым фильмом, с прорвой трогательных песен и обязательным хэппи-эндом; мне дико нравилась Одри Хепберн, на одну ее мимику можно было смотреть часами, и меня забавляло преображение цветочницы в герцогиню, и красавчик Фредди пел свою коронную арию, и она уходила с ним, но я-то знал, что прекрасная леди все равно вернется к профессору. И пусть он был лингвистом, а не психиатром, своим измученным сердцем я почему-то улавливал сходство и намек на лучшую долю.
В голове моей плыл опасный туман, я смотрел фильм по второму кругу и понимал, что должен как-то себя контролировать. Ну, хоть как-то.
