Отношение Норриса к Курту действительно было отеческим. Здесь читалось и покровительство, и гордость, и ревность; он выслушал обстоятельный отчет о лекциях, пожурил за недостаток усердия: – Мой мальчик, ты ни разу не обозвал их придурками? Самыми придурковатыми придурками из всех придурочных придурков на свете? Ай, как скверно! – и похвалил за устроенную придуркам встряску. А потом неожиданно сказал:
– Ну, показывайте, юноша, не томите!
Курт встал, доставая из кармана коробочку и вынимая золотую медаль с изображением Архимеда. Профессор внимательнейшим образом ее осмотрел, точно оценщик престижного аукциона, заподозривший подделку, удовлетворенно кивнул и улыбнулся. После Норриса медаль попала в мои руки, я взвесил ее на ладони, покрутил, прочел по-латыни про ограниченность и Вселенную, сделал вид, что пробую на зуб, и вернул Мак-Фениксу. Меня просто распирало от гордости. Курт раздобыл на кухне широкий стакан, достал бутылку виски, которую мы прикупили перед приходом, и доброй порцией спиртного залил брошенную на дно стакана медаль. Норрис довольно крякнул и залпом выпил странный коктейль, удержав медаль губами. Потом бережно провел пальцем по ребру, там, где выбили имя Курта, и засмеялся:
– Два моих ученика, доктор Патерсон, порознь, как дурные шпионы, едут на Конгресс – и вуаля! Оба лауреаты, оба! Не сильно хвастаюсь, нет? Ха! Это просто виски в голову ударил! И хорошо, что ты приехал, мой мальчик, я посылал за Доном, но за его медаль я уже пил. А тут, видишь, еще перепало! Как вы думаете, доктор Патерсон, справился наш Курт с поставленной задачей?
– Я не знаю задачи, с которой бы наш Курт не справился, профессор, – улыбнулся я, голосом выделив это сварливое «наш», и Норрис посмотрел с интересом.
– Вот вы, молодой человек, далеки от точных наук и все же сиднем сидели на лекциях этого бездельника. Вам понравилось? Что вы лично вынесли из поданного Куртом материала?
Тогда я осмотрел гостиную, остановился взглядом на небольшой черной доске, вооружился огрызком мела и скоренько изобразил по памяти тригонометрический ряд Фурье. И даже огласил его свойства, хотя не слишком разобрался, что есть равенство Парсеваля, которое для ряда справедливо.
Тишину после экзамена нарушил Курт; по его дыханию я с удивлением понял, что он переволновался за меня и теперь пытается успокоиться:
– Вот так, профессор, а ведь Джеймс пока проходит интегралы и спотыкается через один.
– Недурно, – уважительно покивал профессор Норрис. – Знаете, молодой человек, продолжайте заниматься, обязательно продолжайте! Вы вообще-то уверены, что правильно выбрали профессию?
– Да! – ответили хором я и Мак-Феникс, недовольно покосились друг на друга и расхохотались. Норрис смеялся вместе с нами.
– Что ж, – утерев невольную слезу, сказал он спустя минуту, – спасибо, мой мальчик, я, признаться, не ожидал, каюсь, каюсь, я даже испугался, когда Дон позвонил и сказал, что вместо него приедешь ты. А теперь я безмерно рад, что так получилось. Могу я узнать твои планы, Стратег? Если ты решишь двигаться дальше, я буду счастлив помочь!
– Для начала я возьму Абеля, – заверил скромный парень Курт Мак-Феникс. – Мне постоянно не хватает денег, видимо, я жаден от природы.
– О, не без этого! – снова расхохотался Норрис. – Но берегись, вы с Доном даже мечтаете синхронно. А потом?
– А потом, вы уж простите, профессор, я буду заниматься химией. Туда-то Дон не сунется, ему до меня расти и расти.
– Вы только посмотрите на этого жадного мальчика, Патерсон! Ему мало Филдса. Ему мало Абеля! Он, видите ли, хочет Нобеля!
– Все хотят Нобеля, профессор, – улыбаясь, ответил я, – только Нобель не всем дает.
Покидали Оксфорд мы на закате.
Ехали нарочито медленно, неохотно, я даже загрустил той ясной светлой грустью, что неизменно рождает в нас расставание со сказкой. Оксфорд стал моей сказкой во плоти, этот рафинированный город, сгусток интеллекта, он подарил мне волшебное зеркало, в котором я увидел того Мак-Феникса, которого мог бы любить всем сердцем, без всяких глупых оговорок, без извечной боязни удара, без жгучего стыда за его поступки и слова. Просто любить, а не сгорать от гремучей, взрывоопасной смеси обожания и ненависти, стремления вырваться и жажды раствориться в нем навеки.
«Он мог бы преподавать в Оксфорде, – печально думал я, – ему предложили, он был бы экстравагантен, но популярен…»
Курт развернул машину и съехал с трассы на влажную от дождя поляну; он тоже казался печальным и переживал расставание с Оксфордом.
– Возможно, как-нибудь потом. Когда я стану старым и степенным.
Он отвечал на мои мысли, и все-таки я спросил:
– Что ты сделаешь тогда, милорд?
– Мы, Джеймс. Поселимся в Оксфорде, и я стану преподавать математику.
– А я? – очень тихо спросил я, так, чтобы голос меня не выдал, голос, задрожавший вместе со всем моим естеством от этого спокойного уверенного «мы».
– Ты будешь со мной. Этого мало? Устроишься куда-нибудь.
– Снова решаешь за меня? Куда-нибудь… Интересно. В лаборатории пробирки мыть?!
