Грохот входной двери поставил эффектную точку в нашем бредовом диалоге, и я, все еще потирая скулу, заглянул в спальню к Курту, убедился, что лорд в порядке и крепко спит, поразмыслив, не стал стирать с его щеки нарисованное помадой сердечко и вернулся в кухню.
Миссис Фариш закладывала грязную посуду в посудомоечную машину.
Я подумал, отчего-то несколько патетично, что сэр Курт Габриель Эдуард Мак-Феникс словно задался целью извести на корню многовековые британские традиции, все до единой.
Миссис Фариш точно прочла мои мысли и улыбнулась виновато:
– Это все из-за меня, доктор Патерсон, мне и самой неловко: такой расход воды! Душевые при спальнях, смесители проклятые, полы с обогревом! Да еще вот, изволите видеть, машина, храни Господь мою душу! Мне милорд строго-настрого приказал мыть посуду только в ней! На то, чтобы плескаться в раковине, сказал, есть специальная прислуга, вы же, миссис Фариш, с вашими золотыми руками, слишком ценны для меня! Представляете, доктор Патерсон, так и сказал! О, Господь покарает еще герцогиню за то, что так обошлась с настоящим вельможей!
– Вы знали леди Анну? – не слишком удивился я, закуривая, наконец, сигарету и с наслаждением выпуская струю дыма под потолок.
– Лучше бы герцогу вовсе ее не знать, вот что я скажу вам, доктор Патерсон. Все в замке встало с ног на голову, когда его светлости, покойному герцогу, пришло в голову жениться на Анне Берсток. Происхождение, извините великодушно, сомнительное, манеры и манерами сложно назвать, едва из церкви вернулись, давай свои порядки устанавливать!
Посудомоечная машина тихо загудела, начиная работать в эконом-режиме, и миссис Фариш с моего позволения присела попить чайку с бисквитом.
– Свои порядки? – вернул я славную женщину к прерванному разговору.
– О, да, сэр! – она охотно поддержала заданную тему. – Ей, видите ли, захотелось, чтобы слуги ее окружали молодые да красивые, из Лондона выписали новый штат, лакеев и дворецкого. А то, что Фариши три поколения служили в замке, ее совершенно не касалось! Старый герцог был великодушен и весьма щедр, переговорил с моим Джоном с глазу на глаз, даже извинился, мол, прихоть, блажь, кровь молодая в голову ударила! – и при замке оставил, работу назначил почетную, смотрителем всех замковых угодий. Деньгами добавил, за ущерб, значит, и, по-научному, дискомфорт, да только мой Джон и без того хозяина не осуждал и ни за что бы не оставил, даже если б гнали. Мой Джон – дворецкий молодым не чета, старой закалки! А лондонца рассчитали через полгода, так-то вот, и за какие грехи – не понятно.
«Все верно, – подумал я. – Именно так это все и случилось. Приехал красавец-дворецкий из Лондона, и счастливая новобрачная закрутила интрижку за спиною супруга. Герцог был много старше и далеко не хорош собой; если верить фамильным портретам, Курт Мак-Феникс красотой пошел в мать».
– А доктора Эшли вы знали, миссис Фариш?
– Дрянной был человек, сэр, – вздохнула экономка, – плохо так о покойных, но он и доктор был дрянной, вам в подметки не годился!
Я невольно покраснел, но миссис Фариш не обратила внимания.
– Чем же он был плох?
Экономка замялась, но потом, явно что-то решив для себя, ответила:
– Точно не скажу вам, сэр, но однажды я зашла в комнату милорда, кухарка хотела побаловать приболевшего хозяина и просила уточнить, что ему хотелось бы к чаю, а там был доктор Эшли. У доктора в руках был шприц, он готовился сделать укол, а милорд… О, я никогда не забуду его глаза, сэр, молящие и гневные одновременно. Оба они повернулись в мою сторону, и доктор Эшли едва не выронил свою иглу, и я клянусь вам, доктор Патерсон, я видела, как дрожат его подлые руки! Милорд, нужно сказать, опомнился первым. «О, – сказал он, – вот и миссис Фариш, как кстати, мэм! Вы останетесь со мной и почитаете вслух, это позволит мне обойтись без укола!» Доктор ушел и забрал шприц с собой, а я осталась и прочла милорду несколько глав из Вальтера Скотта, наверное, все мальчишки увлекаются приключениями, даже те, кого Господь готовит для великих дел! Что мне еще добавить? Я стала приходить каждый день и читать, библиотека в замке большая, уж не знаю, слушал ли милорд Шекспира или Байрона, а может, думал о своем, но я читала. Однажды принесла ему книжку про Пифагора, случайно прихватила, без умысла. Но кто же мог подумать, что Пифагор его вылечит? Что он станет все подряд читать про греческих богов, всяких там Аристотелей, про математику, и вскоре запросится в колледж? Сам!
