– Не рассчитал что?! Сука! Да пошел ты к черту со своими расчетами!
– Джеймс, послушай. Я, правда, думал, что… Черт, что тебе лучше без меня, а ты, выходит, характер показывал, придурок. Я сделал скверный ход, и ты оказался под патом, но я ведь ждал твоего звонка, я тоже скучал. Напился как свинья в тот день…
– Знаю, – чувствуя, что Курт пошел на попятный, я тоже потихоньку остывал. Оказался под патом – точнее не скажешь, раз уж ты это понял, думай в следующий раз, Мак-Феникс! Некстати вспомнилось, что я в тот вечер общался с Мериен, и был потрясный секс по телефону, а он, оказывается, ждал, сидел в своем клубе и ждал, а не дождавшись, напился и всю ночь буянил. Мне не в чем было упрекнуть себя, но отчего-то я почувствовал вину, как будто изменил… Курту? Нелепость какая.
Он сидел в кресле, я стоял у окна. В камине постреливали смолой дрова. Курт не признавал ни электрических каминов, ни угля, ни биоэтанола. Только сухие поленца, сосна и береза. И куча дорогих очистительных фильтров под крышей. Мне нравилось…
Мак-Феникс первым нарушил молчание:
– Помоги мне встать. Пожалуйста.
Я выдержал паузу и подошел к Курту. Он снова выглядел скверно, видно было, как он устал. Я потянул его наверх и удержал, обняв за талию, когда он покачнулся. Мы стояли вплотную и молчали, обдумывая дальнейшие ходы нашей шахматной партии. Наконец, я спросил:
– Ты успокоился?
– Почти. Ты, правда, скучал по мне?
– Правда.
– Да брось заливать. Наберись уже смелости и признайся, что ненавидишь меня. Ты ведь здесь по заданию Слайта! Мне, в общем-то, насрать, я тут подумал, может, все, что ты творишь, – твой извращенный способ выражать симпатию?
– Может, и так, – мы посмеялись, и я почувствовал, что мы выходим из пике окончательной ссоры. – Слушай, помнишь, ты сказал, что это судьба? Ты веришь в судьбу, Мак-Феникс?
– Я верю в математику, а математика фатальна по сути. Есть две переменные, А и В, это мы. И некое уравнение, в которое нас вписали. Я попытался вывести тебя за скобки и чуть не умер. Вот в этом судьба. Предупреждение. Ты веришь в то, что мы могли бы обойтись без комы, отравленных дротиков и прочих неприятностей?
Я промолчал.
Курт усмехнулся, уткнувшись лбом мне в висок:
– Упрямый. Ладно, черт с тобой, упрямься, если хочешь. Я голоден, давай уже поедим?
Я согласно кивнул, говорить не мог, так переклинило горло, едва вспомнил о пережитом ужасе, только стоял и обнимал его за талию, чуть крепче, чем требовалось для поддержки больного. Курт уловил смену настроения, поднял голову:
– Мир, Джеймс Патерсон?
– Перемирие, Курт Мак-Феникс.
Пока слуги сервировали ленч, мы стояли спиной к окну и смотрели на огонь в камине.
Меня не отпускало, я никак не мог успокоиться, я злился на него и я боялся за него, вся горечь не случившейся потери вновь обрушилась, в языках кроткого пламени мне неожиданно привиделся морг и обнаженный Курт на столе, это было так страшно, невыносимо больно, что я едва удержал слезы. Что же он со мной творил? Как он все переворачивал с ног на голову? Теперь я думал, каким был болваном, я и сам оказался никудышным другом, чертов гордец и упрямец, что мне стоило позвонить, просто справиться о делах после его разрыва с Нелли?! Ведь я же понимал, из-за чего он свалил, из-за моего страха, я же сразу это просчитал, он ведь тоже гордец и упрямец! Если б я рискнул, он общался бы со мной, как прежде, забыв про дискотеки, отравленный дротик не достиг бы цели, и несчастная Софи Даньер осталась бы жива! Как много мог изменить один не сделанный звонок! Звонок, которого он ждал.
Ты, правда, думаешь, что мне плевать, Мак-Феникс? Ты сам видишь во мне лишь полицейского, врача, пешку в игре, кого угодно, только не друга. В этом ведь все дело.
А кто я тебе, Курт? Кто ты для меня?
После ужаса и боли, испытанных в клинике Гаррисона, после ревности к Роберту Харли, после недавней ярости и обиды я не мог обманывать себя, не мог себе лгать: что-то сломалось во мне, очень важное, какой-то стержень, что позволял противостоять напору Курта; борясь один на один со смертью, я подошел слишком близко, много ближе, чем при банальном сексуальном акте, я соприкоснулся с его душой, готовой покинуть тело, и было похоже, что продал собственную душу в обмен на жизнь Мак-Феникса.
Его слабость, его зависимость от меня, его вспышки глухой беспричинной ревности покупали меня с потрохами. Я чувствовал, что теряю контроль над своим рассудком, что уж говорить о рассудке милорда. Прав был инспектор, я должен бежать, раз уж так все сложилось, не до гордости, речь шла о моей собственной жизни, о моем праве распоряжаться собой.
