– Ну ты, Витя, пожалуй, загнул.
– Ничего не загнул. Ты молодой, жизни не видел. Поживешь с мое или вот с дяди Васино, узнаешь.
Виктор сердито замолчал. Было понятно, что он во многом прав, но мне хотелось думать, что плохая организация труда на стройке, неустроенность быта, грубое отношение начальников к рабочим и их ответная агрессивность – явления временные, преходящие. Страна вот-вот встанет с колен, маленько разбогатеет, и все наладится.
– Ты думаешь, – продолжил свою жесткую речь Виктор, – только у нас на стройке такой бардак? Я работал на канале Волго-Дон, на строительстве Волжской ГЭС – везде одно и то же. На ГЭС, правда, немного получше… Не только начальству, всем нам культуры не хватает, не только грамотешки – культуры. Дело не только в нашей бедности, а во внимании к человеку. Говорят одно: «все для блага человека», а на деле не могут досок найти, чтобы сколотить простой нужник. Не скоро мы научимся жить не только завтрашним, но и сегодняшним днем.
– А помнишь, как Славка Косой разбился? – совсем разошелся спокойный и обычно молчаливый мой друг. – Кто был виноват в том, что он работал без подмостей и вел кладку прямо со стены? Славка, конечно, был виноват сам, но не только он. Ведь тогда мы все работали так же, как Славка. А почему? Все просто. Подмостей не было, работали с низких козлов. Зимой пока перетащишь козлы с место на место, пока на них взберешься – задубеешь… А после того, как погиб Славка, сразу на стройке появились инвентарные подмости.
Осенью большинство из нас работало на пусковых объектах. Пока верхние этажи доделывали каменщики, на нижних уже работали девушки-штукатуры. Славка при любом удобном случае наведывался к ним и, придя к нам в бытовку, делился впечатлениями:
– Бабы – что надо, ё… их… мать-перемать… Познакомился с одной толстухой, трам-тарарам. Машкой зовут, в-рот-в-нос-и-в-печенку. Корма у нее – во! – и Косой широко разводил руки, показывая размеры волнующей его части машкиного тела. Глаза у него при этом в самом деле косили.
Я видел эту Машку. Она действительно имела несколько избыточную полноту, и не только в области таза. Создатель наградил ее грудями настолько могучими, что они с трудом вмещались в ее телогрейке. Как такой комар, как Славка, мог произвести на нее впечатление, было непонятно. Но уже на следующий день он докладывал корешам:
– Всё, мужики, мать-ее-в-корень… Я потрогал Машку за вымя… ё… ее… трах-тарарах… Сука буду, если я не вдую ей дурака под шкуру.
Корешки только похохатывали.
Бегал после этого Косой к штукатурам еще с недельку, а потом однажды после обеда пришел в бытовку позже всех, необычно молчаливый. Его начали тормошить, расспрашивать, как дела: «Как там Машка?»
– Как, как… – заговорил Славка. – Пацан сказал – пацан сделал.
– Да ну, не может быть!
– Было.
– Расскажи.
Косой достал портсигар, вынул сигарету, махорочную, конечно, – какие другие можно было курить на нашу зарплату? – фасонисто зарядил ее в мундштук, закурил и неспешно начал свою повесть:
– Спустились мы с нею, значит, в подвал. Нашли тихое место…
Я представил себе загаженный подвал и поиск «тихого места» среди многочисленных куч. (У бригады не было своего нужника – начальству недосуг было заниматься такими пустяками, – и потому все, кому не лень, по малой и большой нужде ходили исключительно в подвал.)
– …Поставил Машку к стенке раком… снял штаны… и ка-а-ак…
Дальше я не стал слушать и вышел из бытовки. Мои представления о взаимоотношениях с женщинами были несколько иного свойства.
Однако роман Косого не закончился на описанных событиях. Через неделю он зачастил бегать по малой нужде, а потом и говорит:
– Пацаны! У меня с конца капает каким-то гноем и в мудях без конца чешется.
Мужики, в первую очередь бывалые лагерники, диагноз поставили быстро и не глядя:
– Выходит, ты у Машки подцепил дуплетом сразу две радости: триппер и мандавошек. Беги, фраер, к фельдшеру, пока полетань не кончилась.
