За черным окном – море тюльпанов полностью

Наступили холода, и началась предновогодняя горячка. Всех каменщиков вернули на дома. Снова я работал на кладке со своим подсобником дядей Васей. Козлы ставили в рабочую зону, потом поднимали бадейку с раствором, и я сам запрыгивал на козлы, а дядя Вася снизу подавал блоки. Пока кладка шла на высоте примерно до двух с половиной метров от уровня пола, все шло в обычном режиме. Но когда пошли последние ряды этажа, дотянуться до них стало сложнее. Желательно было соответственно и козлы иметь повыше, но таковых в наличии не было. И тогда приходилось укладывать блоки на ощупь, время от времени надо было запрыгивать на стену, чтобы поправить шнур или криво уложенный блок. Наиболее отчаянные ребята вели кладку верхних рядов прямо с несущей стены, благо ширина ее составляла полтора шлакоблока, то есть более 60 сантиметров.

Славка Косой почти все время работал со стены. Его подсобник снизу подавал ему ведра с раствором и шлакоблоки. Славка, бравируя, стоял на стене, ловил все, что подавалось, и вел кладку.

Так было каждый день.

Вдруг ветер подул сильнее. А мороз был за минус 20. Чтобы не замерзнуть, надо было много двигаться. Славка двигался как заведенный и все кричал на подсобника, молодого парнишку: «Давай! Быстрей давай!» Но когда прилетел очередной шлакоблок, Славка неожиданно поскользнулся и, поймав 20-килограммовый кирпич, не удержался и улетел вместе с ним вниз.

Высота была четырехэтажная, и он разбился сразу. Когда приехала «скорая», Славка уже не дышал.

На следующий день Павла с тремя парнями на дежурке отвезли далеко в степь. На кладбище. Пригнали компрессор, два перфоратора и стали отбойниками, кирками, лопатами долбить мерзлую глинистую землю под могилу. Глина на морозе – хуже, чем камень. Инструмент в глине вязнет и не долбит. Тогда на мерзлой земле стали жечь автопокрышки. Оттаявшая и подсушенная глина начала поддаваться. Дело понемногу пошло. Так в течение двух дней кое-как выдолбили землю под могилу, но лица у четырех парней стали черными от липкой резиновой сажи.

К концу второго дня на грузовике привезли гроб, обитый красным ситцем. Провожали Славку только ребята из бригады каменщиков.

Постояли у гроба, помолчали. Потом приколотили крышку, тоже обитую красным ситцем, и опустили гроб на веревках в яму.

Побросали в яму на помин по горсти глины. Потом лопатами быстро ее закидали. И Славку Касатонова, по прозвищу Косой, – удалого кубанского казака, который неизвестно зачем приехал в эту, совсем чужую для него, пустыню, – оставили лежать в мерзлой земле под красной деревянной тумбочкой с фанерной звездой.

Начальника участка Сердюка и тогдашнего бригадира каменщиков после этого сразу сняли с работы и возбудили против них уголовное дело.

Но потом, говорят, дело закрыли.

…Наступил полдень. Работы так и не было.

– Мужики, – возвысил голос Виктор Чайка, – не кажется ли вам, что подошло время, когда комсомольцы и примкнувшие к ним добровольцы должны сделать небольшой перерыв в своей ударной созидательной деятельности и позаботиться о своих желудках? Объявляю перерыв для организованного похода в столовую. Великая стройка коммунизма подождет.

До столовой ходьбы было минут шесть-семь, но мы потратили на дорогу еще меньше. Голод подгонял: оказывается, от ничегонеделания на свежем воздухе аппетит только распаляется.

Очередь к раздаче была небольшая, с десяток человек. Я увидел там своего напарника по общежитию – Мишку Рошкована. Он работал в бригаде плотников здесь же в Желдоре.

– Приходи домой, – сказал Мишка, – сразу после работы. Не задерживайся.

– Что так?

– Ты забыл? Мы ж договаривались сходить на базар и подкупить картошки, овощей.

– Хорошо.