За черным окном – море тюльпанов полностью

Пообедали плотно. Рабочая столовая была единственным пунктом питания в поселке. Обеды здесь всегда были вкусными и недорогими. На рубль можно было взять стандартный комплексный набор. Я взял овощной салатик, тарелку наваристого борща, гуляш из баранины и компот – больше чем на рубль. Ломти нарезанного хлеба, соль и горчица лежали на столах в достаточном количестве.

Еда была одной из немногих радостей в нашей жизни, особенно таких, как я, – кто жил в общежитии. Но при всей дешевизне продуктов на питание уходило больше половины зарплаты. Еще каждый месяц я посылал матери двести рублей; на разные мелочи, вроде кино, зубной порошок и курево, уходило столько же. Кроме того, надо было экономить на поездку на сессию в Москву, иногда для этого оставалось рублей сто, иногда – нет. Если, например, позволял себе купить новые брюки, то полмесяца приходилось с трудом дотягивать до нового аванса. Какие-то другие дорогие покупки или траты на дорогие удовольствия ни я, ни мои товарищи позволить себе не могли.

Нам обещали «длинные рубли», но мы их так и не видели.

После столовой мы быстро вернулись на свои рабочие места. До конца обеда оставалось почти полчаса, и мы с дядей Васей опять покурили его самосад и растянулись на досках подмостей. Сверху припекало солнышко, а с боков обдувало легким ветерком. Тянуло ко сну. Получился перекур с дремотой.

Было по-прежнему тихо. Никаких движений. И мы на самом деле задремали.

…И вот вроде бы мы с Мишкой идем на базар. Это довольно далеко от нашего общежития. Базар располагался на краю поселка на унылом пустыре, огороженном со всех сторон серым бетонным забором. Торговля здесь обычно скудная, совсем не похожая на пышные восточные базары. Никаких будок, навесов, прилавков не существовало. Товар располагался прямо на земле. В базарные дни можно купить рыбу с озера Балхаш, которую продавали кучками, тушку барана или ягненка, кумыс в грязноватых алюминиевых чанах, картофель, который стоил здесь очень дорого. Мы обычно покупали два ведра картошки, немного морковки, свеклы и засыпали все в рюкзак. В стороне сидел старик с жидкой, в три волосины, бороденкой. Он всегда сидел на одном месте; мы, приезжие, звали его «акын». Но старик не пел. Перед ним на серой тряпице в маленьких мешочках лежала зеленовато-коричневая мелко накрошенная травка. Ее так и называли – «травка», но бывшие лагерники говорили – «план». «Акын» не только не пел, он даже не разговаривал. Если кто-то проявлял интерес к его товару и спрашивал цену, он просто раскрывал ладонь, на которой химическим карандашом была написана цифра. Мы обходили старика подальше: как балдеют с его травки, мы видели.

…И мы с Мишкой вроде бы ходим между рядами, а базар не узнать: всего навалом, и картофель лежит большими буртами. Мы кинулись выбирать картошку получше: Мишка все больше белую, а я – розовую, да все крупную, крупную. Каждый набрал уже почти по ведру… Но толстый хозяин в тюбетейке чем-то недоволен, грозит нам пальцем и, подойдя ко мне, начинает дергать за рукав. Что ему надо, думаю я…

И открываю глаза. Оказалось, дергает меня дядя Вася:

– Вставай, кран заработал.

Башенный кран со скрежетом и лязгом передвигался по рельсам, потом резко задребезжал звонок, и громада железа остановилась. Из кабины высунулась голова крановщика татарина Сашки и прокричала:

– Кто принимает?

Я поднял руку и показал ладонью: «Гони в другой конец». Обычно мы принимали два поддона шлакоблоков в разных концах дома.