Сознание то включалось, то выключалось. Воздуха не хватало. Воздуха. Боже мой, мелькало в мозгу, что со мной сделалось? Почему невозможно дышать? Почему нет воздуха? Куда меня запихали? Где я?
Кто-то совсем близко пробубнил: «Бери его под мышки…»
Я подумал, кто бы это мог быть, но так и не догадался. Меня куда-то тащили, поднимали, клали, снова поднимали и несли, кто-то впереди спотыкался и тихо матерился, и я никак не мог понять, что к чему, потому что все качалось и плыло.
– Надо вызвать скорую помощь, – сказал кто-то отчетливо.
Я соображал: кому-то понадобилась скорая помощь. Ну, что ж, раз нужно, конечно, пусть вызывают.
– Главное, – сказал опять кто-то, – чтоб позвоночник был цел.
Теперь я узнал этот голос: он принадлежал бригадиру Карнаухову.
– Будем надеяться, – произнес другой голос, который я хорошо знал: это был голос моего друга Виктора Чайки. – Надо только положить Пашку на щит из ровных досок.
Я, наконец, с трудом открыл глаза – они все никак не открывались, словно с глубокого похмелья. Говорили, оказывается, обо мне.
Виктор нагнулся ко мне и громко спросил:
– Ожил, наконец?
У него были потные растерянные глаза и грязное лицо с налипшей цементной пылью.
Я молчал. Хотел что-то сказать, но не мог.
За спиной Чайки я увидел серую шлакобетонную стену, которая уходила круто вверх и казалась очень прямой и тяжелой. Стена медленно валилась на меня. Она валилась и валилась до тех пор, пока меня не стошнило…
Сознание стало возвращаться. Меня положили на деревянный щит и снова понесли. Мелькали лица, их почему-то было много. Вытягивались любопытные шеи, и люди с беспокойством спрашивали, что случилось. Разные голоса негромко объясняли, что каменщик из вербованных, Пашка-студент, сорвался с лесов и разбился. Потому что была трехэтажная высота да еще подвал.
