Над кузовом громадилась глыба из тех, что были приготовлены к перекрытию, и как только он понял это, стало ясно, что пошли первые стоявшие на линейке готовности самосвалы. Началось, значит… Что же остальные медлят, чего они копаются там, копуши?!
Гаврила Пантелеймонович сам не заметил, как побежал к гаражу, и только возле ворот сильная одышка подкосила его, ноги сделались ватными, и он, ковыльнув, едва дотянулся, повис на скрипучей решетке, чтобы не упасть, перевести дыхание. А во дворе колонны шла непонятная суета вокруг машин. Он слышал матюки и злую, раздраженную перебранку водителей, пронзительные, по-бабьи визгливые окрики дежурного техника Перчаткина и не мог еще подойти к ним — держало сердце, — и не мог понять, что происходит…
— А я говорю — сидите и не р-рыпайтесь!.. — размахивал руками Перчаткин, отгоняя водителей от машин.
«Кто же умчался?..» — пытался догадаться Силин. Он наконец справился с собой и осторожной походкой, почти на ощупь, вышел из темноты в освещенный круг под лампочкой возле конторы, резко, глуховато спросил:
— Что случилось? Кто уехал?!
И тут же, чувствуя прибывающую к ногам твердость, не останавливаясь прошел в контору; шоферы, гудя, гурьбой за ним.
— Машину угнали… — срывающимся голосом доложил Перчаткин. — Сейчас только…
— Кто? Зачем?!
На столе валялись разбросанные как попало черные костяшки домино, а на самом краю лоснилась зеленоватым покатым боком распечатанная, но вроде не начатая еще бутылка спирта. На тумбочке напротив стояли граненые стаканы, желтые от чайной заварки. «Значит, не пили», — отметил он про себя, но вслух с укором сказал:
— Пили?!
— Да вы что, Гаврила Пантелеймонович! Любой вот пусть дыхнет… Это все Бородулин. Приперся, говорит: с праздничком… Сам бутылку, мы — молчок, отказываемся. А он тут: на спор, что я Аниву перекрою! Мы его в шею: домой иди… Посопел, стукнул дверью, а погодя — рр-ры-ры, р-ры-ры!.. Выбежали — машины нет…
— Он у нас главный камень спер! — добавил кто-то к словам Перчаткина.
— Какой еще главный?
— Какой-какой… «Заткнись, Анива!» — ответил все тот же злобный или просто сердитый голос, и Гаврила Пантелеймонович, думая об уехавшей машине, пытаясь разгадать, что задумал Бородулин, к чему это приведет, машинально отметил, что не узнает говорящего, а переспрашивать не время.
— Не «заткнись», а «покорись», дура, — поправил Перчаткин и виновато добавил, для Силина: — Они вдогонку за ним хотели, а я не разрешил. Только шум поднимут!..
— Правильно, — заметил Гаврила Пантелеймонович с полным равнодушием, хотя сказать ему хотелось другое — лопухи!.. Однако действительно, гонка по трассе наделала бы беды. Возле Анивы сейчас не протолкнешься, все на мосту… И Бородуля на мост поедет, чтобы все видели, — в кузове-то симфония: «Покорись, Анива!» Ох, и любит фокусничать малый, так его перетак!.. И казалось Гавриле Пантелеймоновичу, что судьба камня занимает его сейчас больше, чем судьба Бородулина, но одно было неотделимо от другого… «Донянчились!» — подумал он о Бородулине и о себе тоже, а рука сама потянулась к кнопке вызова на панели селектора. Глядя, как нервно помигивает зеленым глазком лампочка, он боялся, что Васи в эту минуту не окажется в штабном вагончике…
В динамике раздался треск и спокойный голос Коростылева:
— Штаб слушает. Коростылев… — назвался он и тут же спросил: — Это ты, Гаврила Пантелеймонович?! Я сдал дежурство. Заступила Одарченко, пошла посмотреть уровень… Не нравится ей шуга. — Он усмехнулся. — Я думаю, лед проходит… Ну, а как у тебя, порядок полный?!
Гаврила поднял руку — знак обступившим шоферам, чтобы не перебивали, — и, облизав пересохшие губы, поднял микрофон.
— Вася… — Он прокашлялся. — Тут, Вась, у меня чепе… Бородулин самосвал угнал, видно, перекрывать будет… В общем погнал к прорану. Панику там не порите, вот что. А то, бешеный черт, людей подавит…
— Та-ак… — произнес Вася. — Что же делать?! За передок его не ухватишь…
— Я думаю, он на левый банкет пойдет, чтоб его как на ладони все видели.
— Допустим.
— Ну вот и включи полное освещение. Пусть посмотрят на дурака!.. А может, он один и перекроет, а?!
Коростылев облегченно засмеялся:
— Ладно, мы ему устроим «люминесценцию»…
Удивительное спокойствие он испытывал за рулем.
Машина послушна, дорога ровная, — попадись не камешек, а зернышко конопляное, так и то, кажется, почувствовал бы; фары прорезывают темноту так далеко, что свет их, размываясь, тонет, будто в тумане. Ни тебе встречных, ни поперечных, и если не думать, что где-то будет конец дороге и всему, что связывало его с Барахсаном, с этой проклятой жизнью, ограниченной условностями так же, как дорожными знаками ограничена скорость на магистрали, то чем не блаженство?!
Посмотрев в боковое зеркальце, он не увидел огней погони, и это вызвало скептическую усмешку — растяпы!..
