Пока не переступил порог, думал — все так и будет. А вошел, посмотрел — и заготовленные слова отчего-то не сказались, застряли в горле. Ребята расфранченные сидят, под комбинезонами галстуки, смотрят на него, как на чучело, и молчат. Хоть бы кто-нибудь словечушко, а то ждут…
— Ай перекрыли уже, молчите все?! — грубовато спросил он и сам заметил, что голос его окрасился скрытой насмешкой.
— Тебя, Бородулин, ждем, — отозвался Толя Червонец.
— Так я и думал, куда вы без меня! — уже нарочито усмехнулся он и поинтересовался: — Какие сводки?
— Никакой водки! Надо радио слушать, — засмеялся Перчаткин, а сам таращил предупреждающе глаза и поспешил цепко схватить Алексея за рукав. — Ты, Леша, что?..
— Да не за рыбой я, — вывернулся Бородулин. — Вобла-то есть?! Может, пропустим по пятьдесят капель…
— Малый, не балуй! — под Силина погрозил кто-то из шоферов, переворачивая костяшки домино.
— Да я та-ак, — протянул Бородулин, доставая из пазухи бутылку и теперь двигая ее на середину стола, а уже сковырнул ногтем пробку. Легонько отпихнув Перчаткина локтем, сунулся в тумбочку, нашел стаканы. — Ну, по глоточку, разговеемся?!
Мужики молчали. Перчаткин обкатился вокруг стола, был рядом, а вот уже далеко, последний…
И только бы налить — Бородуля уже протянул руку! — да рыжий Червонец, бегавший когда-то под ним поваренком, теперь сам с усам, заправский третьего класса, щенок идейный, а туда же:
— Ребята, вы что?! Я после перекрытия любому ведро поставлю! Но не опошляйте сейчас…
«Пусть брешет, обойдется…» — подумал Бородулин и сдвинул стаканы к бутылке. Дзенькнуло стекло о стекло, встали ровно, как братики с сестрой рядом. И, словно не говорил ничего Толя, Алексей озабоченно заметил:
— Стаканы́ грязноваты… Ну, спирт все отмоет, любую заразу.
— Я вас прошу… — начал было снова Червоненко, но грузный Федяшин, шофер из УПП, кинув на стол фишки, повернулся к нему:
— А ты не робей, паря!.. Надо ж Бородуле покочевряжиться, как он без этого? — И Бородулину: — Давай-ка, друг, сматывайся!
— Выходит, — с вызовом, с угрозой спросил обгоните?!
— А ты думал, целоваться кинемся! — засмеялся Федяшин и встал, намекая, что слова у него с делом не расходятся.
Алексей сделал вид, что не заметил этого, свое гнул:
— А деды наши перво-наперво низовой камень обмывали… — И понял, не слыша отзыва, что все напрасно. — Ну ладно, может, последний обмоете.
Угнул по-бычьи голову, пошел к двери.
— Э-э, погоди! — остановил его Федяшин. — Говорили, ты жмот, а бутылку ни за что ни про что оставляешь, как же?!
Бородулин посмотрел на него, плюнул под порог и вышел.
Тусклая лампочка в ржавом колпаке освещала дверной проем и порожки, сбитые из промасленных шпал и давно уже обтерханные сапогами. Отойдя за столб, Бородулин слышал, как выскочил следом Перчаткин. Постоял на пороге, хрустя болоньевым верхом куртки, — должно быть, следил за ним или сказать что хотел, но раздумал. Ему видно было, как Алексей, мешковато качнувшись, побрел, не разбирая пути, наискосок, через двор, к колонне самосвалов. Стукнул кулаком по капоту, выругался, а Перчаткин крикнул:
— Давай, давай, Леша, топай, пока ноги держат!
Ушел…
Где-то недалеко ржаво терлась о металлическую ограду проволока, пахло бензином и перегретым машинным маслом. «Собакам бы побрехать, — подумал с тоской Бородулин, — как на машинном дворе в колхозе…» Рука, дотронувшись до капота, чутко угадала последнее тепло остывающего железа — недавно прогревали двигатели, — и мысль, что машины готовы к прыжку, поманила его на удачу. «Небось и кабина открыта…» — предположил он, хотя не сомневался, что открыта, и даже знал, что ключи зажигания в гнездах, а не в карманах у ребят…
Положив дрожащие пальцы на ребристый борт самосвала, задрал голову. В сумраке смутно белела надпись на граните, он разобрал: «Покорись, Анива!»
То, что надо!
Встал на подножку, легко отжал замок кабины. Дверца не скрипнула. Ключ на месте. Гладкие, удобно выгнутые по спине сиденья пахнут кожей. «Интересно, чья машина?! Вот бы Федяшина! Попляшет тогда…» Верил сейчас в удачу, но не сразу положил руку на ключ зажигания.
Поворот ключа, щелчок — и он перечеркнет все их собрания. Ведь люди же спросят, кто бросил первый камушек, и хочешь не хочешь, а отвечать придется… И почему-то Алексей думал, что отвечать придется Силину, — так и видел перед собой, как наяву, его перекошенные скулы.
