Мысли Бородулина текли лениво. В общем-то ему было безразлично, о чем думать. Раньше жгла злоба, а теперь огонь потух, одни головешки тлеют. Раз в душу плюнули, какой еще может быть разговор?.. И то, что он решил посмеяться над ними, показать, как надо перекрывать, не было следствием тупого невежества. Когда на тебя собак навешают, трудно доказать, что ты не верблюд. В мыслях его не было и намека на раскаянье, — просто хотел за презрение к себе заплатить полной мерой, поставит точку прощальным всплеском, и на этом конец. Жаль только (почему-то жаль!), что коротка дорога к прорану…
С вечера он и в голове не держал переться в гараж. Но жил-то в шоферском общежитии, и веселая суматоха там, обойдя его, тем и задела. Парни парадно брились, точно собирались на танцы, гладились, поливали друг друга «Шипром», а те, кому вахта выпала на завтра в день, предлагали ночным поменяться сменами. Потом все подевались куда-то, — оказалось, провели собрание в красном уголке, как им наладить взаимовыручку на перекрытии…
Ромка Гиттаулин заглянул к нему, что-то промычал про зимник, напомнил, что там они корешами стали, а сам ни слова про то, как собирается бить завтра бородулинские рекорды…
Алексей покурил на лестнице, зашел в умывалку глянуть, не бренчит ли Толькина балалайка, но и Червонца след простыл. Тоска по коридорам…
Он плюнул, достал из тумбочки неразменную сотню, которую держал на развод, — говорят же, что деньги к деньгам липнут, — и в ресторан с ней. Там табачище, дым лаптями, разговоры, а столика нет, где бы сесть, заказать можно. Раза два спросил — сказали: «Занято», а правда ли занято, или избегали его, это Алексей не уточнял. Это на кулаках уточнять надо, да обстановка не та. «Все равно не уйду! — решил он. — Нализаться и возле буфетной стойки сумею…»
Заполошные официантки носились, не обращая на него внимания. Заказ шел только через них, и он понуро ждал, не ввязывался, не напрашивался, невольно вспоминая, что когда они вернулись с зимника, те же бабочки обслуживали их на цирлах, одна нога здесь, другая там. А теперь, спасибо, из зала не просят…
И вдруг все изменилось, будто перевернули пластинку и пошла другая музыка. К нему колобком подкатился Перчаткин — круглый, мускулистый коротышка, задира, с вечно отвисшей губой. Алексей не питал к нему особой симпатии, но от других отличал. Здороваясь, они, бывало, пожимали руки, и Бородулин, свысока чуть, но добродушно, спрашивал:
— Как, вечерние помощники тебе не требуются?!
По должности техник у Силина, Перчаткин подрабатывал в ресторане швейцаром или вышибалой, и у него получалось — и там, и тут. Заметив тоскующего Бородулина, он, лавируя между столиками, успел ущипнуть одну официантку, другую, что-то шепнул им, — сам уже возле Алексея, улыбка до ушей, командует ему:
— Айда со мной, Леша! Укажу бухточку, где якорь бросить.
Подтащил Бородулина к служебному столику, махнул салфеткой, расставил приборы. «Галя! Валя! Тамарочка!..» — и уже все подано, стол накрыт, рагу дымится, селедка, пахнет укропом и кислыми огурцами.
— Моя школа, — похвалил Перчаткин.
— Молодец, — согласился Бородулин. — Тебе бы в Заготзерне работать.
Они чокнулись, Алексей опрокинул стопку, Перчаткин пригубил чуток.
— Нельзя… — вздохнул.
Алексей понимающе промолчал, налил еще, выпил не чокаясь.
Он вообще больше отмалчивался — Перчаткин все знал о нем и вел разговор сам, иногда царапая по больному месту, и заострял там, где касалось дальнейших планов Бородулина.
— Ты, Алексей, не уезжай, когти рвать рано отсюда, — вышел он наконец на прямую. — У меня уже несколько человек есть на примете, и ты тоже… Собираемся рыболовецкую артель сколотить. Тут рыбы знаешь сколько?! Мешком черпать — не перечерпать…
Захмелев, Алексей мало спорил с ним, соглашался со всем равнодушно, удивляясь тому, что никак не заглушит спиртом полынную горечь в душе. И не радовало, не утешало будто бы полученное уже Перчаткиным гатилинское «добро» на рыбу и согласие орса тоже.
— С орсом договор оформим по закону, — объяснял Перчаткин, — им — план, а остатки сами загоним, чтобы не внакладе остаться, точно?!
— Колхоз… — мотнул отяжелевшей головой Бородулин и властно потребовал: — Неси бутылку! Непочатую, понял мне?!
Перчаткин предостерег:
— Ты уже хорош, Леша… — но бутылку принес и испарился, как не было его.
Поздней ночью, слоняясь по Барахсану, забрел Алексей на детскую площадку, сел там на неудобную скамеечку под грибком и, скрючившись, просидел в дреме часа два. Очнулся от холода, не соображая, где он, и бесцельно подался мимо общежития по проспекту под гору. У развилки повернул к гаражу. Ему казалось, что он все и всех простил, обиды ни на кого нет — сам дурак! — и от таких мыслей вроде бы делалось легче. «Пойду, пойду к ребятам, — уговаривал он себя в воротах гаража. — Я же не пустой, у меня бутылка. Посидим, поговорим честью… И пусть они перекрывают, я посмотрю только…»
