Чувство правоты и некоторого превосходства, вытекавшее из таких рассуждений, отличная дорога и отсутствие погони подняли его настроение. Серебристо-черной лентой летел вдоль обочины багульник. Впереди показалась развилка. Фары осветили напряженную женскую фигуру. Одной рукой женщина придерживала белый шарф на груди, другую вытянула навстречу и махала ему. «Ты еще на дорогу выскочи, корова!..» — подумал Алексей, решив, что проскочит мимо. Беспонятливые, по делу и без дела лезут под колеса, а ведь шофер, голосуешь ты или нет, с одного взгляда видит своего пассажира, хотя и непонятно, по каким признакам. Лично ему ошибаться не доводилось…
Ветер вырвал концы шарфа и трепал их за спиной женщины, все еще стоявшей лицом к свету и с вытянутой вперед рукой. Казалось, что это нарастающие лучи фар обдувают ее фигуру. Алексей узнал жену Басова Елену. Вот не ожидал!.. И, забыв о минутных сомнениях, резко затормозил. Ей, как всегда, на левый берег, на метеостанцию… Послушный тормозам, громадный самосвал споткнулся на бегу. Переднее колесо, едва ли не в рост человека, сдирая на обочине гравий, уткнулось возле сапожек Елены. На нее сразу пахнуло пылью и горячим воздухом от мотора.
Так остановить бегущего зверя может только ас, но Елена не заметила этого. Она даже не удивилась, что за рулем Бородулин, а он-то надеялся, что Елена свернет бантиком тонкие губы, дернет ноздрями, собираясь фыркнуть, и скажет с иронией, как говорила ему, бывало, на экскаваторе:
«Вам, Алеша, не на дамбе, а в цирке выступать с такой программой…»
Да, на дамбе он откалывал номера — лучше не вспоминать. Но если бы видел кто, как она умела улыбаться при этом… Губы-то капризные — недовольна, сердится! — и в то же самое время, именно в то же самое, а не вслед за недовольной гримасой, улыбается ему с призывной дерзостью. Он все гадал, сердится она или заигрывает, а в этом деле момент упустишь, потом жди…
Кабина была высокой и не такой просторной, как в персональном автомобиле, но Елена не чувствовала неудобства. Она рассеянно улыбнулась Бородулину, спросила, и он почувствовал дрожь в ее голосе, идущую откуда-то из самой груди:
— Разве началось уже, так рано?!
— Спать надо поменьше, Елена Ильинична! На первый камень могли опоздать!..
— Нда? — удивилась она. — А почему других машин не видно?
— Потому и не видно! — отрезал он.
Взгляд ее равнодушно скользнул по нему. Она ничего не поняла, да ей и безразлично все — устало закрыла глаза.
«Вот так-то лучше, — подумал Алексей. — Потом поймешь, женка Басова!..»
Прошло немного времени, и она будто очнулась. Бородулин заметил, как напряглось ее плечо, до этого вялое и безвольное, касавшееся его руки. Она подобралась, резко повернулась к нему и посмотрела долгим, пораженным внезапной догадкой взглядом.
Она молчала. Дыхание ее участилось. Правая рука ее на переднем поручне побелела от напряжения, а пальцы левой (это он уже не видел, а скорее угадывал на слух) медленно перебирали по кожаной спинке сиденья; вот они остановились у его плеча и, чуть шевельнувшись, едва дотронулись до него, коснулись длинными, отточенными кончиками ногтей.
Он ждал, что будет дальше. Почему-то был уверен, что она тоже вспомнила их встречи на дамбе, — вроде бы случайные, и вроде бы ничего предосудительного в них не было, и все же… А если она сейчас позовет его: «Алеша…», если улыбнется, как тогда… Алексей не чувствовал страха, он только теперь, кажется, начал понимать, что эта женщина по-настоящему волнует его, и ждал знака… Она молчала.
Кровь горячей волной поднялась в нем. Не отрывая рук от баранки, он тряхнул головой, рывком откинул назад волосы и решил остановить машину, высадить Елену от греха подальше, но она осторожно коснулась его плеча пальцами и провела ими, словно просила прощения.
— Ты… один… — не то спросила она, не то высказала догадку, и он, зная, что она говорит о перекрытии, сдержанно кивнул.
И оттого, что она отвечала ему молчанием, что-то произошло между ними, словно согласие объединило их, и трудно было поверить в это, хотя Елена не билась в кабине, не отговаривала его, — ей и в голову не приходило остановить или удержать Бородулина. Может, она боялась его?! Шок?! Нет, это не оцепенение, какое находит на человека от неожиданности. И не растерянность… Не глядя на Елену, Алексей чувствовал, как она пожирает его глазами, и это значило, что… Он не нашел быстро подходящего слова, впрочем, оно было и не нужно, — просто она не хотела, чтобы он останавливал сейчас машину. Какие уж тут слова…
Елене было страшно. И радостно. Но радость была жуткой, словно все это совершалось не наяву, а во сне, и совершалось в тот глухой час на рассвете, в который обычно просыпалась Елена с тревожным, беспокойным ощущением на душе, словно ее пугало приближение долгой полярной ночи.
