Когда пропадают первые звезды, в том месте на небосводе, где отразится рассветный луч, насасывается чернильным пятном ночная темень, и земля будто замирает в испуге. В эту пору, если верить преданиям, сходятся а тайные прибежища свои и становища, прячутся в кочках, болотных топях и лесной глухомани убогие дети земли — упыри, приносящие людям добрые и дурные сны, предзнаменования печали и радости. И случается так, что замешкается какой-нибудь из упырей, зазевается до третьего петушиного крика и, неприкаянный, колобродит потом весь день, смущая мир своими проделками.
Предания и сами воспоминания о них с веками угасли в человеческой памяти. В редкий день и редко в какой душе проснется та память от таинственных звуков, предвещающих и спокойное сияние дня, и тихий закат на берегу долгой, как зимняя пряжа, жизни, и само счастье — то простое, то сложное, как узор кружевницы.
В глухой час на рассвете еще не кукует кукушка, но и филин уже не ухает протяжными стонами. Все насторожено в поднебесье. Бритоголовый ветер — такова уж нынешняя примета — начинает вершить судьбу вступающего в права дня. Вот смолк шепотун — и тот, кто оставил на минуту раздумья свои и заботы, чтобы прислушаться к тишине, угадает свою удачу. Прозевавший ее очнется от холода дум и ненастья в лишенной покоя душе. Но никто не оспорит предвестие, ибо вначале грядет день, а судить о нем по закату вечерней зари.
Сегодня, уже под утро, Елена вздрогнула от хлопка распахнувшейся форточки и почувствовала, как струя холодного воздуха с улицы коснулась ее ног, поднялась выше и наполнила ложбинку на груди, потом, словно перелившись, холодок стек с шеи к плечу. Слабым током воздуха шевельнуло распущенные, свисавшие с подушки волосы. Ощущение неприятного прикосновения осталось на теле, а может, то было просто зябкое, измученное состояние ее души.
Елена не спала.
Ясно донесся до нее щелчок пружинной защелки на двери вслед за ушедшим Никитой, и снова поток воздуха колыхнул волосы. Ей почудилось, что легкий ветер поднялся из комнаты и зашелестел, загудел за ночным окном, уносясь в даль барахсанских предместий.
А она всю ночь терпеливо ждала Никиту. Напрасно. Он даже не взглянул на нее.
Елена села на тахте, поджав под себя ноги. Не нужна… Как просто все и понятно. И никакой истерики. Она спокойна и ничего не боится. Встала, на цыпочках прошла в его кабинет.
Окурки из пепельницы выброшены, комната проветрена, стол убран. Басов верен привычке — все как она учила когда-то. Карандаши лежат в деревянной плошке, вырезанной из первой лиственницы, срубленной в Барахсане. На ее донце, как память, подписи всех десантников… А вот и раковина с опостылевшим жемчугом. Тоже чепуха, не затем она пришла сюда. Взгляд ее остановился на толстой тетради в кожаном переплете, придавленной логарифмической линейкой, — сюда Никита записывал нужные ему цитаты, формулы, справки, и был здесь редкий набор расчетов, составленных им на все случаи жизни, кажется. На все, кроме одного…
Уничтожить!
Елена взяла в руки тетрадь — все его достояние, ничего более дорогого не было здесь у Никиты, — и мысленно ободрила себя: «Пора подвести итог. Рассчитаться, коли жизнь не сложилась, как мечталось. Коли ничего прочного и святого нет. А границы, опоры нравственного и безнравственного, — думала она, — человек утверждает сам».
Ей казалось, что она подступила к той незримой черте, за которой властвует небытие, уравнивая правых и виноватых. Зыбкое пространство, черное, как воронье крыло, окутывало ее, и по черному удалялась ее собственная тень, ее второе я… Уменьшаясь, оно уходило вдаль по сужающимся кругам, ввинчивающимся спиралью в неразличимую точку — в самое основание гигантской воронки; и было такое чувство, что там, за этой точкой, пространство уже не имеет ни времени, ни границ, — и страх, и совесть, и все земное, что связывает и разделяет людей, там не имело ни силы, ни пользы и никакого значения…
Но до чего же мелкий бес сидел в ней! Готовая уничтожить тетрадь, свести счеты с Никитой, даже с жизнью, Елена следила за собой краешком сознания и слишком залюбовалась собой. Сравнится ли с ней Анка?! Ну что бы та почувствовала? Наверное, встряхнула бы головой, засмеялась: «Что-о?! Загробный мир?! Так там все будем на «Жигулях» ездить!..»
За это она и нравилась барахсанцам. Она нравилась, а не Елена. Так, выходит, устроен мир. И глупо было бы, решила она, оправдывая свою слабость, глупо пытаться в один час переделать его.
Рассвет уже собирался где-то за сопками, но ничто не могло ускорить приход дня. И ночь стала невозвратима. Только семени, пустившему в ней свой корень, суждено связать прошлое и грядущее. Колос раскроется, но кто заранее скажет, что в нем?! Ведь на одном поле всходят осот и рожь, чертополох и золотая пшеница.
