Когда он сказал ей, куда и зачем едет, глаза ее нехорошо вспыхнули, холодный, режущий свет горел в них, — Алексей видел эту вспышку мгновение, может быть еще меньше — миг, который нельзя измерить, — но этот цепенящий, гипнотизирующий взгляд притягивал к себе, и в нем самом все напряглось невольно, каждый мускул, каждая складка. Трудно было не смотреть на Елену, но что-то еще давало ему силу сдерживаться, — может быть, сознание близкой опасности, потому что они уже подъезжали к мосту через Аниву и на дороге, в свете фар, очумело метались люди, напуганные внезапным, необузданным ревом мчащегося на них самосвала. Они срывались к обочине почти из-под самых колес, разбегались, грозя вслед кулаками, матеря его в бога и в душу, но все это было стороннее, случайное, не главное сейчас, словно это не настоящие люди, не настоящая дорога… И все же в стальных, как канаты, нервах Бородулина росла тревога. Он нашел ей свое объяснение: все бешенство было от рядом сидящей женщины. Она будто прожигала его глазами, и Алексей не мог не подчиниться, снова вырвал у дороги миг, отцепил взгляд от накатывающейся под колеса черной, шершавой массы асфальта, — Елена точно смотрела на него, и тогда он грубовато прикрикнул на нее:
— Не пялься, а то шею свернешь!..
И все стало опять будничным, реальным.
Ну да, он посадил ее у развилки, а когда-то она ушла от него с экскаватора не простившись, и, наверное, поэтому он всегда знал, что еще встретится с ней, как сегодня, но сегодня был последний день Бородулина в Барахсане, и, возможно, Елена догадывалась об этом…
Мелькнул внизу освещенными окнами одинокий штабной вагончик, а колеса в рубчатых протекторах уже въехали на дощатый настил моста, загремели, рубя частое эхо в пролетах, и Алексей, чувствуя скорый конец дороги, заметался душой, — если бы можно было, если бы дорога за мостом не упиралась в крутой поворот к прорану, он помчал бы по ней без оглядки на Барахсан, и пропади пропадом и этот камень у него за спиной, и сопки, и распроклятая тундра, и слава, которой бы он с удовольствием вырвал глаз…
Здесь все мираж, даже простор. Даль такая бесконечная, а кинешься — как лбом в стенку, никуда не проедешь. А ему бы сейчас хоть какую-нибудь дорожку в глушь, чтоб ни одна собака след не взяла, — вот и был бы у них с Еленой и Барахсан там, и Симферополь…
Елена казалась ему послушной и заранее готовой на все, а ему если и не хватало в жизни женщины, то только такой, готовой в пропасть с ним, с закрытыми глазами.
Мост прогремел пустыми пролетами. Испуганно озирались на самосвал строители, думали, что началось, а он, не переставая сигналить, теперь уже умышленно пропустил поворот налево — и плевать на указатель, дорога-то не кончается, впереди еще шесть километров до аэродрома!.. Вот где удача стерегла его.
А дальше что? Дальше?! Может, самосвал взлетит с взлетного поля! Что же еще…
— Мне налево, на метеостанцию… — послышался рядом скучный, раздавленный усталостью голос.
И от одной этой фразы, холодной, как льдышка, Алексея бросило в жар. Он увидел, что рядом не та женщина…
Не отвечая Елене, Алексей, как делал когда-то на зимнике, со всей злостью, какая была в руках, круто переложил руль. Самосвал, задыхаясь от перегрузок, косо влетел в кювет, но по инерции его выбросило на взлобок. Разворачиваясь на промерзшей к утру тундре, с хрустом давя пожухлые травы, он сделал еще один точно такой же нырок на дорогу, не веря, что от перегрузок не заклинит мотор. Но, значит, не суждено или не машина попалась ему, а зверь, — самосвал выровнялся и немного спустя, будто сам знал дорогу, завалился носом вправо, выводя Бородулина на спуск к левому банкету. Алексей представил, как развернется сейчас на пятачке, подаст задний борт к кромке — и покорись, Анива!..
Спуск был крутой, но ровный, вылизанный Гаврилой Силиным, и Бородулин почти не чувствовал возросшей скорости. Он действовал автоматически, полагаясь не на сознание, а на чувство, и знал, что успеет развернуться, остановиться и посигналить, чтобы привлечь внимание, и всё — как хотелось ему, а не им, чудакам!
Теперь он своего не упустит. Да и не было еще случая, чтобы кто-то вместо него, Бородулина, ставил последнюю точку…
Неожиданно слепящие лучи прожекторов осветили банкет, ударили в глаза. Точно тысячи игл вонзились…
Неужели обрыв?! Просчитался?!
Значит, конец…
С опаленными светом глазами, он успел нажать на тормоза, и в то время, как машина еще катилась по скату вниз, а Алексею казалось, что она уже летит с банкетной площадки в пропасть, в черноту анивской воды, — выходит, в то время, когда машина была еще в воздухе, он сумел как-то открыть правую дверцу, крикнул Елене:
— Прыгай!..
Ему казалось, что он даже вытолкнул ее из машины, но сам, ослепленный, уже терял сознание, голова безвольно упала на руль. Машина с дымящимся капотом стояла на краю обрыва. Сантиметр скалы удерживал ее от падения.
