Лестничные пролеты оказались высокими, и пока поднималась, никак не удавалось перевести дыхание. Сердце било, как колокол, а шаги казались громкими, и Даша, подойдя наконец к двери, торопливо нажала кнопку звонка и вздрогнула, оглушенная его звоном. Это же не звонок, а какая-то аварийная сирена!.. Она боялась, что такой грохот среди ночи вызовет в доме переполох, но все было тихо, — уж не померещился ли ей этот гром?! Глаза ее между тем смотрели на лист бумаги, приколотый к двери. «Д. … — читала она, — входи! Я скоро позвоню. Ал.». Ниже стояло время, когда он писал. Даша машинально сверила со своими часами — она опоздала всего на четверть часа…
«Откуда Алимушкин узнал, что я приехала?.. Ах, это же Басов выболтал!» — догадалась Даша, а сама уже взялась за дверную ручку, уже повернула ее, и дверь легко открылась.
Сколько раз Даша представляла, как она скажет непослушным от волнения голосом: «Здравствуйте!» — и Алимушкин обнимет ее… А оказалось не так все, и она не знала, хорошо это или плохо. Но в ожидании этой встречи в ней просыпалось чувство, которого она не испытывала раньше. Она потянулась к Алимушкину, верно угадав за его внешней сухостью и некоторой скованностью мягкий характер и доброту души, перед ним неудобно было кичиться своей иронией, и говорить с ним можно было лишь с той откровенностью, с какой сама думала о себе. И вот она пришла к нему… Прикрыла дверь и, опираясь спиной о косяк, тихо сказала:
— Здравствуйте…
В прихожей нестерпимо ярко от света. В комнате напротив виднеется что-то красное из мебели. Справа дверь в кухню, и везде свет, и тихо, и пахнет морозным воздухом с улицы, смешанным с остывшим запахом сигарет. Рядом вешалка с зеркалом и узенькая скамейка под ней. Виновато улыбнувшись, — так никто и не ответил ей, — Даша покосилась на себя в зеркало, рука непроизвольно потянулась поправить прядь, выпавшую из-под берета, но это было ни к чему теперь, и Даша сняла берет. Потом она сняла с плеча сумку, распустила пояс, взялась за пуговицы пальто — и вдруг все стало расплываться перед глазами. Одна рука зацепилась в пряжке пояса, а другой она, догадавшись, что плачет, осторожно водила под глазами, выжимая слезы, — они текли и капали на пол, на вощеные доски паркета. Отчего она плакала, Даша не знала, ведь дошла до желанного берега, и до нелепой сейчас, некрасивой улыбки на плачущем лице стыдно было сознавать, что берег оказался таким далеким. «Что это я!.. — проговорила Даша сквозь всхлипывания, веля себе перестать. — Ну чего я, чего?! Придет Алимушкин, посмотрит, а я?! «А я плачу, — скажу ему, — отвечала она сама себе, — плачу вот и ничего не могу поделать…»
За спиной ее, на лестнице, сильно хлопнуло, и чьи-то осторожные, шаркающие шаги приблизились к двери. Шаги, несомненно, мужские, и Даша обмерла, прислушиваясь. За дверью нерешительно потоптались, кто-то коротко, предупреждающе кашлянул, вот уже взялся за ручку (а дверь-то не заперта, Даша это точно помнила), и ей показалось, что она слышит сопение, но оно прекратилось: оба, и Даша, и тот, кто стоял за дверью, слушали друг друга.
Даша уже и не дышала. Только сердце молотом — тук да тук! Войдет или не войдет?!
А может, и не слышал никто ее слез, может, человек встал рано и вышел на лестницу покурить?..
Но шаги, когда опять раздалось шарканье шлепанцев, отдалялись от самой ее двери. И снова там кашлянули, на этот раз одобрительно, и чужая, соседская дверь захлопнулась.
Даша на цыпочках повернулась и спустила «собачку» на замке. «Фу, — прошептала она, рывком откидывая со лба волосы, — какая же я трусиха…» И чувствовала себя теперь за каменной стеной, да и слезы вышли — помогло!..
Раздевшись, Даша прошла на кухню, с любопытством оглядывая деревянную мебель, сработанную местным умельцем. Стол и табуретки еще дышали смолистым запахом. В кранах была горячая вода, но она не увидела газовой плиты. На ее месте оказалась белая эмалированная машина, которую она приняла сначала за стиральную, — на самом деле это был комфортабельный электроагрегат на четыре конфорки, с духовкой и множеством кнопок. Тесновато, как во всех современных кухнях, — шаг туда, шаг сюда, повернуться негде, но это ничего… В ванной висело свежее полотенце и стояли комнатные туфли, обшитые мехом, — для нее. Помывшись, Даша сварила кофе и только тогда прошла в кабинет Алимушкина. Стол с телефоном, книги, бумаги, кресло возле журнального столика, обитая красным тахта, торшер немецкий… А у окна совершенно нелепое сооружение: длинное, во всю ширину стены, деревянное корыто — домашняя теплица или огород Алимушкина. Из земли торчали уже порядком ощипанные пучки зеленого лука. Пожелтевший лоскут бумаги вдавлен спичкой в край грядки, на нем нечто вроде посвящения:
