Разумеется, он так думал. Он думал, что для Вари Карадаг — случайный эпизод в его биографии. А что́ она знала? Да что комиссии?! И какие могли быть протекции?! Правда, в Москве с ним долго, изучающе долго беседовал Хотеев из кадрового управления. Варя, кажется, называла его среди своих знакомых. Но что сие значит? Так, звук пустой. Не считая нескольких разговоров с ним мельком в прежние свои наезды в Москву, Гатилин почти не знал его, а к молве о всесильности этого человека относился скептически. Но в тот раз, надеясь, на его осведомленность, Гатилин спросил, зачем его вызвали.
Хотеев — его, кажется, Александр Михалыч зовут — удивился:
— У вас же комиссия работала от нас!
Гатилин кивнул.
— Я устал от комиссий, нельзя работать! Развяжите мне руки или… Вывод уже известен?!
— Горячий вы, Виктор Сергеевич, — пожурил Хотеев. — Раз работали в аппарате, должны знать, что комиссии любят обтекаемость, предпочитают рекомендации, а все остальное… — Он поднял глаза к потолку и засмеялся на гатилинское смущение. — Ничего, потерпите, вопрос скоро решится…
Через день вечером сам позвонил Гатилину на квартиру. Делая одолжение, сообщил:
— Могу обрадовать! Ваше досье вручено Малышеву. Молите бога, Виктор Сергеевич…
За такие сведения обычно цепляются, ищут, кто бы мог повлиять, порекомендовать, замолвить. Гатилин рассудил иначе: пусть снимают, когда правда на его стороне… Карадагцы еще помянут его добром хотя бы и за два ящика железок — масляные кольца, подшипники, фильтры и все, что дефицит у них в Карадаге, которые он вышиб тут на арапа и на свою последнюю премию. Только бы Варя, роясь в бумажнике, не наткнулась на оплаченные счета. Уж она-то спрос учинит почище любого бухгалтера.
Малышев встретил его то ли в растерянности, то ли в смущении.
— Понимаете, — объяснил он, — мне передали ваше личное дело со странной припиской: «На суд», — а я не вершитель судеб. — Он помолчал, заинтересованно оглядывая Гатилина. — И за что вас «судить», если эти, с позволения сказать, отчеты комиссий о Карадаге справедливы?!
— Меня, — вздохнул Гатилин, — осуждает сам факт: комиссии были, глазели, галдели, да так, пожав плечами, и удалились…
— А вы?!
— Я оптимист. Не запретили — значит, говорю, одобряют…
С гатилинского управления разговор перешел на весь Карадагводстрой, и Виктор Сергеевич с некоторой обидой заметил, что его новации, которым он отдал столько сил и лет, почти не заинтересовали Малышева. Тот расспрашивал о плотине, каналах, как продвигается монтаж распределительного устройства, о неувязках в планировании и снабжении, кто из смежников особенно подводит строительство, и больше всего, пожалуй, об общей атмосфере на стройке. Поняв, что судьба его никак не зависит от Малышева, Гатилин разоткровенничался, как трудно стало сейчас работать и командовать. Раньше труднее жилось, но проще работалось, на доске было мало фигур, а теперь, засмеялся он, при ученых пешках и ферзь не в счет…
— Явление? В чем же причина? — спросил Малышев.
— В том, видимо, — ответил Гатилин, взвешивая каждое слово, потому что причина эта больше всего била его самого, — что материальный стимул перестает быть главной пружиной нажима на людей, на их психику… Каждый хочет работать вольно, красиво, воспринимая труд не как обязанность, а как потребность и удовольствие. Создать такие условия на практике трудно, но еще хуже, когда этого не понимают и не хотят понять…
— Да-а, — подхватил Малышев, — там, где сегодня молодежь, по-старому ничего не сделаешь. И это справедливо: за ними перспектива, стратегический простор! Но опыт, наш опыт им очень, очень необходим.
Наблюдая гостя, Малышев заметил, что тот не лишен честолюбия, но это не самый страшный из земных грехов. Гатилин показался ему деловым, зрелым хозяйственником, энергичным, и, судя по биографии, накопившим немалый опыт в строительстве. Несомненно, это был также человек большой воли и выдержки, убежденный в своей правоте. Противостоять многочисленным комиссиям и не сдаться — на это может отважиться только сильный… Упругий, ладно сбитый крепыш, Гатилин держался без ложной скромности и самодовольства, был нетороплив в движениях, за внешней манерой угадывалась внутренняя собранность, привычка думать, и Малышев не стал скрывать, что доволен знакомством с ним. Прощаясь, он сказал:
— Петру Степановичу, по-моему, как раз такой человек и нужен, как вы…
— Какому Петру Степановичу? — не понял Гатилин.
— Министру, разумеется! — засмеялся Малышев, а Гатилин стушевался, у него не хватило смелости спросить, о чем речь.
