Ей уже ничего не надо было говорить ему: Гатилина обрадовало, что Варя держала себя в руках и молодо, оживленно сверкали ее глаза. Он всегда считал, что с годами синева блекнет, ан нет, и цвет, и бесшабашная Варюхина веселинка те же в ее глазах, что и в молодости.
Гатилин широко улыбнулся, раздвинул руки обнять Варю, ибо без слов видно было, что она шла упасть ему на грудь, и он, давно отвыкший от нежности, поцеловал ее в теплый висок.
Еще ничего не было сказано, но уже другими глазами смотрел Гатилин на жену, видел прежнюю расстановку мебели в квартире, упакованные чемоданы… И это так обычно, так естественно для Варвары, что он не выдержал, тихо засмеялся.
— Ты что?! — удивилась она.
— А?! — переспросил он, все еще смеясь. — Говорю, приготовилась к перекрытию?! — И кивнул на чемоданы.
— Да, — ответила она, не отрывая головы от его губ. — То есть нет, нет, конечно! Я должна остаться…
Едва уловимым движением она высвободилась из его рук, сама положила ладони на пыльные плечи его кожанки, провела рукой по колючей щеке. И уже интонация ее голоса стала другой, она словно спрашивала теперь: «Я должна остаться?»
Он нахмурился:
— Тебе «ИЛ» или «ТУ» подавать?..
— Виктор, — прошептала она с укоризной, — я вполне серьезно!
— Ну, да и я не шучу.
— Ты злючка, скрытный стал, — засмеялась она, — вот я и решила… Что у тебя случилось? Расскажи! Это ведь знаешь, как помогает… Я помогу. Если не здесь, так там, в Москве, через Хотеева, но я уверена, что твои неприятности… — она помедлила, подбирая подходящее выражение, — местного характера.
— Смотри-ка! — удивился он, скрывая, что в ее словах есть доля правды. — Как у тебя поставлен голос, прямо пружинит!.. Как новые рессоры у моего газика. Где это ты научилась?!
Варвара отступила от него, присела на кровать, вытянув ноги и чуть откинувшись назад, оперлась на руки. Она смотрела перед собой, мочки ее ушей, отяжеленные подвесками с рубиновыми камнями, заалели, словно это отсветы рубиновых зерен падали на них. И хотя Гатилин видел все это, ему казалось, что Варвара по-прежнему смотрит на него, только взгляд ее стал колючим и проницательным, как… как… Он не находил, с чем сравнить ее проницательность — точно и одним словом, — но он знал, что такое же ощущение бывает, когда холодные рентгеновские лучи пронизывают грудную клетку и в их фиолетовом свечении на экране отчетливо видны не только ребра, но и темный, сжимающийся в комок мешочек сердца. И оттого, что он думал об этом, его живое, бьющееся сердце тоже сжалось и как будто остановилось — всего на мгновенье, и сам он, идя к Варваре, приостановился, и одна только мысль, не выражающая ни боли, ни страха, промелькнула в голове: неужели все?!
Потом-то ему стало казаться, что это было предвестие сердечного приступа. «Ну как сказать ей? Да и зачем?!» И сразу — жарко!.. Гатилин неловко стянул с себя чертову шкуру, бросил на пол, взялся было за стул, но раздумал и опустился на кожанку перед Варей. Надо посидеть так немного, чтобы успокоиться. А сам, как будто шутя, а может, и серьезно, сказал ровным голосом:
— Ну что, присядем на дорожку, поговорим…
Варя поджала губы.
Он вспомнил, что нынче сентябрь, двадцать третье, — значит, Варя пробыла в Барахсане неделю…
Высветлевший за окном синим туманом день казался впереди долгим Гатилину, и все, что было накануне, и прошлой ночью, и приезд Вари, и их разговоры о Москве, и теперь вот ее отъезд — все как бы сливалось для него в это нескончаемое сегодня. Но день двадцать третье сентября только наступал еще, и первый же Варин вопрос, бесстрастный, словно она заполняла анкету, заставил его внутренне собраться.
— Виктор, — спросила она, — тебя почему перебросили с Карадага на Барахсан?!
Варя, Варя, вон ты какой затеяла разговор!..
— Ты задумался об этом хоть раз? — повторила она.
— Во-первых, — медленно сказал он, — меня не бросали… А во-вторых, Варя, ты что, осведомлена больше меня и у тебя своя точка зрения?!
— Ну… Представь на минуту!
— Трудно, — откровенно усмехнулся он. — Если только министры ходят к тебе дергать зубы!
— Знаю же я, — она игнорировала его выпад, — что в последнее время не работал ты на Карадаге, а только отбивался от комиссий. Уезжала одна, приезжала другая. Дошло наконец до Москвы… С этого началось! И если не я решала твою судьбу, — а разумеется, не я! — то это не значит… Я бы на твоем месте не спешила с выводами.
— Я тебя не просил, Варя, — нахмурился он. — Я был прав в Карадаге и ни в чьей защите, в твоей особенно, не нуждался.
— Ну-у, какая там защита… — протянула она.
— Если протекция, тогда это еще хуже.
Говоря, Гатилин встал, встряхнул полушубок, отыскивая в карманах силинские папиросы, а закурив, подошел к окну, и Варя долго смотрела на его усталый, напряженный затылок, откинутый назад, потому что он смотрел через окно куда-то вверх, и сзади багрово вздулась на шее складка над воротником рубашки. Наверняка он думал, как она могла узнать, через кого и что…
