«В таких ситуациях, — Никита, как это он часто делает, быстро потер переносицу, — в таких ситуациях обычно говорят, что я не гордый… Но я гордый, Алимушкин! Со всеми вытекающими последствиями…»
Вот после этого Алимушкин и предложил на заседании парткома обсудить сразу обе кандидатуры — Басова и Гатилина. А Виктор Сергеевич вспыхнул:
«Мне, может быть, заранее снять себя?!»
Ему объяснили, что к чему. Коростылев, правда, не удержался от реплики: вы, мол, сняли свою кандидатуру, еще когда возражали против басовского варианта, — но эту тему пресекли. Не дали Василию Ивановичу развернуться, мол, на профсоюзном собрании продолжишь… А разговор и без того вышел серьезный, строгий. Если на критику под аплодисменты обычно мало обращают внимания, то тут Гатилину указали и на резкость, горячность, невыдержанность, особенно в отношениях с руководящим звеном, да и с рабочими, сказали, ни к чему заигрывать (есть у него такая слабость). Не везде начальник строительства должен быть первым, не во всем, ибо стройка все же не сольное выступление…
Никита держался, как всегда, ровно, спокойно. Знал, что Анива за ним. И за Гатилиным бы люди пошли — по приказу, по совести, как должно, а за Басовым — с радостью. Конечно, авторитет, уважение великое дело. Но решающее, сказал Петр Евсеевич, даже не то, что Никита здесь с первого дня, что перекрытие пойдет по его проекту, а то, что стройка не знает лихорадки и спокойный, напряженно-деловой ритм в работе задает служба главного инженера.
В итоге за Гатилина проголосовали трое, за Басова — девять. Сам Виктор Сергеевич воздержался. До конца верен себе.
Уже после приказа он, говорят, заметил Алимушкину:
«Не находите, Петр Евсеевич, что положение мое становится в некотором роде двусмысленным?!»
А Алимушкин:
«Нет, Виктор Сергеевич. На вас легла вдвое большая ответственность…»
Вроде согласился с этим. Крутой у него характер, тяжело, но виду не показывает.
…Слушая Анку и думая потом над ее словами, Даше казалось, что она, хотя и не присутствовала при всех этих разговорах, лучше других понимает Алимушкина. Она разделяла убеждение Алимушкина, что престиж человека определяется не должностью, а работой, умением, в любом деле — мастерством, и признание этого мастерства, доверие людей суть следствие, а не причина успеха. Никакие должности сами по себе не гарантируют преимуществ, во всяком случае, не могут и не должны создавать их одному человеку перед другими, особенно когда речь идет о моральном праве, об ответственности, и то, что Петр, ее Алимушкин, понимал и отстаивал это, радовало Дашу.
Она вздохнула, посмотрела на аппарат. Молчит. А что, если самой позвонить?! Сняла трубку, и тотчас, будто ее звонка ждали, отозвалась телефонистка на коммутаторе:
— Алло, пятая слушает!..
— Мне, пожалуйста, Алимушкина, — попросила Даша.
Недоуменный голос переспросил:
— Квартиру или штаб?! — Было, вероятно, странным, что Алимушкину звонят из квартиры Алимушкина.
— Штаб, пожалуйста…
— Соединяю!..
Через минуту в трубке его голос:
— Алимушкин у аппарата.
Он произнес это четко, требовательно, звонок, видимо, оторвал его от важного разговора, а она молчала.
— Я слушаю! — повторил он, но голос смягчился, словно он начал догадываться, кто мог звонить ему так осторожно и нерешительно. — Даша, ты?.. Ты дома?! — переспросил он.
И она сказала:
— Да, Алимушкин, дома… Я дома, — громче повторила она, чтобы он понял.
Какое-то время на том конце провода молчали, и она подумала, что их разъединили, но Алимушкин, прикрыв трубку ладонью, чтобы никто больше не слышал его, торопливо сказал:
— Даша, я сейчас!.. Ты очень нужна мне… Жди!..
Она улыбнулась и, не ответив, опустила трубку на аппарат.
Она была дома, и ей оставалось теперь только ждать.
Несмотря на то, что большую часть совместной жизни Гатилин и Варя провели врозь, Виктор Сергеевич по-своему любил Варю и понимал: дурного она не посоветует ему. Варя искренне переживала за него, но она не знала, да и не могла знать всех тонкостей его отношений с Басовым, отношений, если признаться честно, не всегда прямых и последовательных. Ему самому надо еще разбираться и разбираться в них, а Варя, побыв в Барахсане какую-то неделю, уже сделала выводы. Не может она без этого, нравится ей!.. Он, Гатилин, не то чтобы не поверил ей, но, поняв, куда жена клонит, резко осадил ее. Со слезами та убежала на кухню, дав и ему, и себе, как насмешливо заметил Гатилин, краткосрочную передышку.
А дальше что?! Вот она возвращается…
От взгляда Виктора Сергеевича не укрылось, что за считанные минуты Варвара Тимофеевна его если и не похорошела, то привела себя в порядок, — похоже, что она простила его вспышку…
Длинное вишневое платье, сужающееся книзу, сидело на ней как-то удобнее, ловчее, оно скрывало излишнюю полноту фигуры и даже придавало ей стройность; короткая, молодящая Варю прическа, которую она прячет в Москве под парик, тоже шла ей, и лицо, обрамленное прямыми русыми волосами, было строгим и свежим от анивской воды, несмотря на то, что проглядывала на нем едва заметная краснота под глазами.
