Защита, как и следовало ожидать, провалилась. Приглашенная на коньяк пресса мужественно исполнила свой долг: в двух центральных газетах развернулись дискуссии о моральном облике советского ученого, Малышев получил множество писем, сам выступил в печати, и имя Скварского было названо. После этого Юрий Борисович исчез, как будто его никогда и не было. Хотеев же расстался с кафедрой, подвизался несколько лет консультантом в разных комитетах, а за давностью, когда что-то забылось, что-то не зналось новыми людьми, он опять всплыл, на этот раз в кадровом управлении министерства. Малышев только грозно откашлялся, узнав об этом, но воевать с ветряными мельницами у него не было желания. Лишь журнальная заметка об инженере Иванецком из Барахсана и особенно подпись под ней — Ю. Скварский — насторожила его. Он думал о том, что, не свалив его, старика, хотеевщина могла ударить по Басову. Такой удар и с ним, Малышевым, сделал бы то, что не довершил еще порок митрального клапана. Однако забота о себе была короткой. Не верил Малышев, что через столько лет ему снова придется выдергивать остья хотеевщины.
…Заканчивая свой рассказ о Хотееве, Даша умолчала, как в последнее время, особенно когда она засобиралась в Барахсан, отец, прикутав плечи старым, мышиного цвета пледом, подолгу просиживал в кабинете, задумчивый и неподвижный. Он почти весь утопал в кресле, и она, входя в комнату, видела только сгорбленную спину, тяжело угнутую голову и сухие кисти рук, застывшие на подлокотниках.
Она старалась ходить бесшумно, чтобы не беспокоить его, не спугнуть нечаянно трудную думу, и знала, что отец намерен предупредить Никиту, но что-то сдерживало его. У него было много учеников, и разве он не учил их не бояться высоты? Разве не говорил, что от славы теряют голову? И разве он не наставлял их самому важному — честности перед народом и собой?! Неужто этого мало, чтобы встретить любые невзгоды?! Невзгоды пройдут, и все проходит, остается правда. Без понимания этого трудно устоять на ногах, никакая опека не поможет…
«Нет, — сказал он наконец Даше, — лучше я попрошу Никиту, чтобы прислал с тобой хваленые мягкие бакари. Валенки уже плохо греют стариковские ноги…»
Анка, теперь уже поглядывавшая на часы — пора было собираться на дежурство — и понимавшая, что более подробных объяснений она не должна требовать, все-таки спросила Дашу, извиняясь за любопытство свое стеснительной улыбкой:
— А как реагировал Тихон Светозарович на басовский вариант перекрытия Анивы? Вы же знаете, Гатилин его не подписал…
Даша поняла ее, тоже улыбнулась:
— Двух мнений не было. Отец рад за Никиту… А что, Гатилина именно поэтому не назначили начальником штаба перекрытия?
Ей было интересно послушать, что скажет Анка. Сама она, пожалуй, могла бы перечислить немало аргументов в пользу Басова, но не могла представить, как отнесся к этому Гатилин, человек ей незнакомый. Трудно поверить, что он принял это как должное…
— Гатилин считал бесспорным, что он будет начальником штаба. Да и все мы… — призналась Анка. — Хотели, конечно, Басова, а если бы не Алимушкин, ничего бы и не сделали. Поговорили б, да и все…
Алимушкина, рассказывала дальше Анка, начали донимать рабочие на участках, в бригадах: кто будет начальником штаба да когда, да почему Гатилин, а не Басов, — мы его вон сколько знаем, с первого дня!.. Тут как раз Виктор Сергеевич ускорил события. Вызвал как-то Алимушкина к себе с утра пораньше, хмуро говорит ему:
«Давайте, Петр Евсеевич, утрясать состав штаба! Вы что-то тянете, а время идет. Слухи, понимаете, начинают возникать разные… Не нравится мне это».
«Что вы имеете в виду, Виктор Сергеевич?»
«Разное! — бросил он. — Я не хочу и не могу позволить, чтобы народ распустился, когда мы только натянули вожжи. Вы понимаете меня? Сейчас это недопустимо. Думаю, Басова следует назначить моим заместителем по штабу. Как ваше мнение?..»
А Алимушкин ему в том смысле, что его мнение еще не мнение парткома и это как раз тот случай, когда секретарь не имеет права спешить с личным.
Потом Петр Евсеевич самого Басова спросил, что он думает о Гатилине — начальнике штаба. Тот вдавил ладони в стол, потемнел, но ответил:
«Я, — говорит, — возражаю против Гатилина, и ты должен сам понимать, почему. На дуэль с ним не пойду, знаю, что и он перекроет, если… если все сложится нормально…»
«Что-то не ясно: то ты возражаешь, то говоришь, что он перекроет…»
А Никита:
«Все зависит от Анивы. Я ее чувствую. Гатилин же, хочешь ты этого или нет, на лишний риск не пойдет…»
«Да, он трезвый, расчетливый человек. Не рисковый, как ты… Может, это и хорошо? То, что надо?»
«Выходит, я не вправе настаивать?.. Петр, разве ты не знаешь, что я вложил в Аниву все! — Никита провел рукой по груди. — У меня здесь больше ничего нет, все ей…»
«Почему? Ты можешь настаивать, — говорит Алимушкин. — Ты член парткома и прочее… Мне важно знать твою точку зрения, твою позицию, если она у тебя есть. Ведь возникнет конфликт, а вам с Гатилиным еще не один год вместе работать… Да и мне с вами, — усмехнулся он, — горе мыкать…»
