Нехватка кадров — эта беда бедовала на многих удаленных стройках, и, сколько помнил Гатилин, еще с первых послевоенных лет жаловались на нее строители. Одно время высокая зарплата играла на стройках роль калача и пряника, но в пятидесятых годах картина стала меняться: заработок заработком, а люди хотели нормальной жизни, нормальных условий для работы. Им нужны были не времянки и общежития, а благоустроенные дома, школы, столовые, магазины и кинотеатры, прачечные и парикмахерские. Казалось, чтобы решить проблему, достаточно построить все это, но как построить, когда нет ни средств, ни людей…
Красивы Карадагские горы в спокойную погоду, а в ненастье в них словно просыпался дико ревущий зверь. Надо было укротить Карадаг, и нечем было. Гатилина охватывала растерянность. Понимал, что вывести управление из прорыва — дело не только личного престижа, это не блажь, а необходимость, и, значит, должен быть выход, но отыскать его оказалось не просто. Варя однажды заметила, что все построенное им на Дальнем Востоке, в Сибири и на Урале настолько обыкновенно, что и не стоило из Москвы ехать. Возможно. Строители звезд с неба не хватают. И не каждому доверяют уникальные объекты. Масса (Гатилин причислял себя к ней!) через руины и бараки шла к панельным коробкам и поднимала города. Взлеты, о которых мечтала Варя, давно не волновали его. Это в молодые годы кажется, что силам нет предела, а когда перевалишь за сороковую отметку, понимаешь, что поздно и напрасно надеяться на счастливое везение, удачу. После сорока остается только одно — работать.
С высоты тех двух с половиной тысяч метров, на которые вознесся Карадаг, Гатилин по-иному взглянул на себя. Ничто не проходит так бесследно и ничто не оставляет в человеке таких неизгладимых следов, как время. Он упустил момент, когда должен был подвести итоги, сверить, как говорят штурмана, заданный курс с действительным, внести поправки… Ведь отчего жизнь у людей складывается не одинаково, отчего один доволен, а другой нет?! Не оттого ли, что смысл определяется тем, насколько реальную ты поставил себе цель?.. Редко бывает, чтобы путь до нее был короток и прям, идешь не один день, а годы, и приходится отворачивать и отступать, и может статься, что ты заблудил. Может, ты и не идешь никуда, а топчешься на месте или, еще хуже, несет тебя, точно щепку, по течению. Не отсюда ли рождается угнетающее чувство бессилия перед будущим и равнодушие, что хуже, чем есть, уже не будет? Причина не в том, что он всего-навсего рядовой Гатилин, а не Андрей Бочкин или Семен Калижнюк, — легко обманываться, завидовать и объяснять их успехи силой полномочий, данных им их положением, — лишь убежденность в своей правоте, долг дают человеку главные полномочия. Он же, Гатилин, знал и уступки перед совестью, и провалы в работе, но всякий раз надеялся, что еще возьмет от жизни свое. В это легко верилось смолоду, кто же теперь поручится, что его УПП Карадага не есть предел его возможностей?..
Тревожные размышления казались подчас мелкими, недостойными внимания; он боялся их, как будто они и его могли сделать мелким, ничтожным человечком, каким он не имел права быть. Он прошел войну, выжил, победил, и этим уже оправдано его существование. Однажды в Карадаге ему попал в руки томик военных мемуаров, где говорилось, что из каждых десяти человек, ушедших на войну в сорок первом, живым вернулся только один, — словно кто-то посмотрел на Гатилина из тех далеких времен глазами павших бойцов, и за него павших; и безмятежный солнечный день в долине Карадага, когда он вспомнил их, стал угасать, наполняться нарастающим гулом боя, надсадно воющим ревом выходящих из пике самолетов, шрапнельным треском снарядов, бесперебойным цоканьем пулеметов, поливающих переправу… И тут, будто выбило из ушей ватную затычку, Гатилин ясно услышал разрыв снаряда на переправе. Бревна вздыбились, хруст стволов, переломленных взрывом, был похож на хруст человеческого тела, и он, Гатилин, командир роты, с ужасом подумал тогда, что снова должен посылать своих солдат в это месиво огня, воды и железа и идти туда сам, чтобы обеспечить переправу…
