Виктор Сергеевич давно присматривался к Коростылеву и с некоторых пор начал приучать его к мысли, что быть Василию Ивановичу гатилинским заместителем. Должность большая, а главное — честь, ее оправдать нужно, оттого и думалось, что Коростылев с полуслова, с полувзгляда его понимать должен… А тот не всегда понимал, чудак, и Гатилин в таких случаях мучительно взвешивал: отдавать ли приказ о коростылевском назначении или не торопиться?! Прерогатива, безусловно, гатилинская, — Басов промолчит, во всяком случае, не станет перечить в этом, но ведь и повышение человека обратно переиграть не просто. Несолидно будет.
Коростылев неглуп, хотя и прямолинеен по-басовски, но Гатилин надеялся, что они с ним сработаются. Он знал, что Василий пришел на Аниву вместе с Басовым, прекрасно понимал, что десант сдружил их и сблизил, оба выросли с тех пор как инженеры, и, может быть, поэтому хотелось ему развести их — одного по одну сторону от себя, второго по другую, — и так Виктор Сергеевич уравновесил бы себя против Басова. А за Коростылевым потом и остальные отсеялись бы — кто с Басовым, кто с ним…
Под горячую руку Гатилину иной раз казалось, что Коростылев не в меру тих — то ли робок, то ли наивен еще. Скорее всего это было в нем от молодости, и потому на некоторую несуразность его характера Виктор Сергеевич смотрел снисходительно, прощая многое и по своей доброте, и за доброе коростылевское сердце. Доброта, считал Гатилин, не вредит людям, не портит, только и ею надо с умом пользоваться.
Ему хорошо помнилось, как он впервые столкнулся из-за Коростылева с Басовым, когда Василий Иванович по-хозяйски, засучив рукава, как в старые домостроевские времена, занялся «перевоспитанием» егозливого выпивохи Алексея Дрыля — попросту Лехи, завербовавшегося на Аниву откуда-то из-под привольских не то Хвастовичей, не то Дедовичей. Пожалуй, Дрыль и сам точно не знает, откуда…
Никто об этом Дрыле и знать ничего не знал толком, пока тот не начал путать двери в женском общежитии. В поселке еще не было загса и Совета, пары сходились по обоюдному согласию, с молчаливого одобрения соседей. Расходились часто тоже мирно. Леха Дрыль месяца четыре увивался возле столовской буфетчицы Клавди Пеговой, как доска плоской, кучерявой девки, и когда дело созрело, он без особых торжеств перебрался к ней со своими манатками.
Сама Клавдя ни до, ни после не скрывала, что приехала в Барахсан за мужиком, чтобы работящий был, на все руки мастер, и если и пьющий немного, то не кобель. Дрыль таким и показал себя сначала: долото ли, топорок ли в руках — он тебе и бало́к поставит, и стол со столешницей вырежет, а то на потеху игрушку-складень смастерит. С виду кощистый, сморчок, такого, ежели что, грозилась Клавдя, и соплей перешибить можно, но руки-ноги есть, мужицкое достоинство на месте — Клавде, стало быть, хорош. Водчонкой-то она его сама набаловала — в буфете как при своем… А он зальет глаза — дверь-то, глядишь, и спутает: мимо Клавочкиной да то в одну нырнет, то в другую… По бараку, как по родной квартире, разгуливает. Бабы в грызню между собой, а козел знай капусту шарит!..
Терпела Клавдя, пока Дрыль совсем не обнаглел. Сунулся он было к Шурке Почивалиной, столовской поварихе, а Клавдя на них обоих, как коршун, налетела — и стыдить! Шурка ей — что это брехня все, и в слезы, а Дрыль оскаляется. Клавдя поэтому и не поверила им. Вступила с Лехой в дипломатический поединок, скалку показывает, им же самим и вырезанную. Дрыль на это гы-гы да гы-гы, а сам нырь ей под руку и — дёру! Клавдя за ним, погнала от барака к бараку, через весь поселок. И так она ловко его скрадывала, как лиса зайца, что загнала-таки в недостроенную баню, на матицу, — как раз Дрыль с бригадой эту баню и строил.
Мужики с обеда пришли, смеются, а Леха Дрыль сидит, шапку козырем заламывает, но слезать боится. Клавдя тоже не уходит, в азарт вошла, воспитывает!..
— Ты у меня тут ночевать будешь, я те покажу мягка-и перины!..
— Ну, Клав, Клавдечка, уйди с миром, после договорим, — просит он наконец.
— А к Шурке пойдешь?!
— Да я как следует не разобрал, был я у ней или не был…
— Слазь, я тебе разберу!..
— Ладно, ладно, — задумался Дрыль и почесал за ухом. Карандаш, однако, не выронил, поймал на лету. — Если уж ты так хочешь, схожу к Шурке, разведаю, что у ней за перины… Только ты меня не тронь больше.
Клавдя так и зашлась от его наглости:
— Я ж тебя обихаживала, сукин ты сын, обмывала тебя, обстирывала, а ты на ее перины заришься!..
По хохоту мужиков чувствуя, что поддержка на его стороне, Дрыль, не без опаски, правда, гнул свою линию:
— Клавдя, ну, ты глянь на себя, глянь!.. Тоща́я. Ну какая ты, спрашивается, баба? За какие заслуги?! Так, доска-рубчатка!.. А Шурка-то — во-о…
Он размахнул руки, чуть равновесие не потерял.
— Ну-ка, ну?! Покажи еще, покажи, какая Шурка! — заподначивала Клавдя, надеясь, что свалится Дрыль.
— Дак сама знаешь! — слукавил тот.
— Она ж тебя одной грудью придушит, бес костлявый!..
А Леха ей:
— Все равно пойду, что ты мне сделаешь?!
