Он и после войны не мог сосчитать, сколько наведено их на долгом пути с запада на восток и с востока на запад, сколько отдано жизней, чтобы прийти наконец к мирному берегу… После нескольких часов боя, когда огонь немецких батарей был сбит, но изредка посверкивали белыми жучками черт те откуда трассирующие, Гатилин собрал роту, от которой осталось всего два бойца, чудом не получивших ни царапинки, и лейтенант с рукой на перевязи. Они привалились спиной к пробитому навылет понтону, мечтая лишь об одном — закурить. Лейтенант, веселый хлопчик с Украины по фамилии Горковенко, меланхолически-торжественно и с укором, непонятно к кому обращенным, произнес: «И петь тебе дано о реках, вспять потекших, и о мостах, воздвигнутых на них…» Помолчал немного, иронически заметил: «Плиний Младший… Что б он сказал о наших временах?» Солдаты выразительно посмотрели на него, потом на Гатилина: контуженый… Кое-как, сбитыми в кровь руками, Гатилин отстегнул фляжку со спиртом. Не говоря ни слова, выпили, только сняли каски — пилоток под ними не было. У Горковенко нашлось курево. А над рекой стлался тяжелый вонючий дым, смешанный с туманом. Думалось, при чем тут Плиний, когда и близко уже как-никак сорок четвертый год шел, а не верилось, что война когда-нибудь кончится. Вот роты уже нет. И не будет…
Один из бойцов попросил Гатилина: «Ты, капитан, не разлучай нас…» — «Ладно», — пообещал он. В спину дул сырой ветер с реки, и Гатилин, мысленно осуждавший Горковенко за Плиния, думал, как красиво и хорошо надо жить после войны. Вот их четверо, и они должны принять на себя все, что оставили миру павшие между тем и этим берегом. Он отгонял от себя мысль, что это невозможно, иначе люди бы тогда и горя не знали. Нельзя было измерить, сколько и чего должно им будет исполнить на земле, но чувствовал Гатилин, что до конца его дней всему осталась только одна мера — жизнь…
На Карадаге, сызнова пережив тот день из августа сорок четвертого, Гатилин почувствовал, что понял, отчего успех и признание обходили его. Нельзя было — пахать или строить — жить вполсилы. Превозмогать невозможное — вот чего он старательно избегал и вот на что надо было решиться сейчас, сейчас или никогда!
Варя напрасно вспомнила о Карадаге с упреком. Он не любил бить себя кулаком в грудь, но уже через год о новшествах в гатилинском управлении говорили по всей долине; на другой год слава его шагнула за перевал, и уже не от него, а к нему стали стекаться люди, и начальство с близлежащих строек наведывалось к Гатилину не только посмотреть, что он там наворотил, но и погрозить кулаком, постучать по столу, чтобы не переманивал к себе лучшие кадры, а он то поддакивал им, то смеялся. «Не нравится? Рабочие требуют?! Уходят?! — И сам, взрываясь, рубил кулаком воздух. — Правильно делают! Иначе вас шевелиться не заставишь…»
Его не раз, и из праздного любопытства, и всерьез, спрашивали: «Виктор Сергеевич, с чего вы начали?..» — «С начала!..» — улыбался он и посылал к своему главбуху; тот говорил: «С копеечки!..» Ходила молва, что у Гатилина даже воздух не пропадает даром, и он охотно соглашался. Действительно, отработанный пар шел к теплицам, свободные тракторы поднимали целину; на прекрасных джайляу — высокогорных пастбищах Карадага — паслись отары его овец, частью выменянные в совхозах на выбракованные стройматериалы, а частью купленные на средства от субботников; отходами с пищеблока он откармливал семьсот голов свиней; была у него и ферма на несколько тысяч птиц; зеленели на склонах виноградники, молодой сад, — и все это огромное хозяйство, поставленное на хозрасчет, приносило почти миллионные прибыли, на эти-то деньги можно было много чего построить…
Никто не удивился, да и сам Гатилин тоже, когда к нему зачастили комиссии; сослуживцы предрекали заслуженное повышение. Виктор Сергеевич горделиво отшучивался, — как всегда, когда за шуткой признавал правду. Однако придирчивые, бьющие по самым больным местам вопросы проверяльщиков настораживали. Ему словно не доверяли в чем-то, а он уже поотвык от такого «сомнительного» отношения к себе. Первую, райисполкомовскую комиссию сменил народный контроль, потом из райкома, из области; дошло до республиканского министерства и, наконец, до союзного. Был у него один умный человек, бухгалтер, — так он сказал: комиссии-то, мол, не сами по себе, кто-то наводит, не иначе как «по сигналу»… Не поверил Гатилин: на «сигнал» давно бы оргвыводы последовали… А «придирки» законные! Да разве меня не знают?!
