— А я в партком! — нашлась Клавдя. — Там тебе шею живо намылят… Я тебе там и доску покажу, и рубчатку… За каждое словечко ответишь!
Дрыль вздохнул.
— Такая ты, — говорит, — сурьезная баба, а то ли ты не знаешь, — и похлопал себя по порткам, — я ж на партком как смотрю?! Как беспартейный…
Клавдя перебила:
— Постройком наведу, люди все подтвердят — брех бесстыжий… Ты бы еще и штаны снял, хвалиться-то нечем…
— Да я, я… — заякал Дрыль, посрамленный при всем честном народе, и неизвестно, на что бы он решился дальше, а уж запетушился, но подошел Коростылев — баня на его участке строилась, — и, как к спасителю, Клавдя к нему:
— Василь Иваныч, родненький, уйми злыдня, заставь, заставь его, проклятого, чтоб побожился… Я его поила, телка, кормила, а он на верхотуру взлез и языком бреет да еще показывает что, а?! Да пособи ты, Вася, хоть как-нибудь, хоть что-нибудь сделай. На тебе ж рельсы гнуть можно!.. — кажется, хватила она через край.
Коростылев посмотрел на Клавдю, на недостроенную баню, на ржущих плотников, которых никакими силами не заставить сейчас работать, при таком-то вот бесплатном концерте, и строго сказал:
— Дрыль! Ты до каких пор у меня в отстающих элементах ходить будешь?! Валяй вниз!..
— Да какие алименты! До них не дошло… — закуражился тот, но осекся. Коростылев ждал. — Василь Иваныч, — взмолился тогда Леха, — чего хотите делайте, при ней не слезу!.. Сидеть буду, пока Шурка не придет, она ей патлы-то скоро причешет. Да за меня любая баба…
Не слушая и слова больше не говоря, Коростылев вошел в баню, примерился, да и вывернул матицу из гнезда. Опустил ее свободным концом на край оконного проема, и Дрыль, как с горки, обдирая задницу, чуть не кубарем покатился по бревну к ногам Клавди. Та уже стояла с хорошим дрыном наготове. Так под смех мужиков, не принимая белый флаг, выкинутый Лехой в виде лохмотьев исподнего на мягком месте, она и загнала его к себе в барак. Дрыном дверь приперла, а сама на страже, говорят, до ночи стояла, упиваясь Лехиными страданиями.
Наутро оба они, смирные, принаряженные, явились в конторку к Коростылеву, и сноровистый на все Алексей Лексеич, по фамилии Дрыль, пряча соромные глаза в пол, умоляюще-тихо говорил:
— Извиняй нас, Василь Иваныч… Но я тут и мало виноват! Мы ведь сколько живем?! А загса нет, Совета нет, и Гатилин никого не расписывает…
— Дело говори, дело! — понукнула его громким шепотком, а больше ухватистым щипком Клавдя.
— Да вот что, — поскорей закруглился Дрыль, — распишите хоть вы нас!..
— И квартиру дайте, как молодым! — вставила Клавдя. — Чтобы духу его не было в женском бараке!..
Коростылев, ничуть, казалось, не обескураженный таким оборотом, позвонил в постройком и на удивление быстро договорился, что пора выдавать людям хоть временные свидетельства о браке, а загс будет, переоформим, дело-то житейское…
— Никаких временных! — Клавдя среагировала четко. — И фамилию ему пусть мою запишут!
— Да-да, по согласию в том… — подтвердил Дрыль-Пегов.
Дело это разбиралось потом в парткоме. Кое-кому показалось, что не обойтись Коростылеву, уверенному в своей правоте, без партийного взыскания, но когда свидетели, люди не без юмора, да к тому же сочувствующие Василию Ивановичу, изложили картину в лицах, когда чинно-серьезная пара Пеговых предъявила членам парткома вещественное доказательство — свидетельство о браке, по форме вроде и временное, но с подписями, с круглой постройкомовской печатью, тут со смехом — ведь конец — делу венец! — Коростылеву простилось все. А Клавдя и Леха выцыганили-таки себе, пообещали им ордер на комнату в доме для семейных. Лехе Дрылю еще указали при этом, чтобы голову больше не терял и не шибко языком молол, а то его, если длинный, и укоротить можно!.. Но это больше для острастки. Леха и без того клялся, что в женский барак он больше ни ногой… Сколько-то спустя родилась у Пеговых девочка, первая в Барахсане, родилась зимой, в пору страшных заносов, отчего, должно быть, и назвали новорожденную Снежаной, — так тут им уже без проволочек двухкомнатную квартиру дали.
Правда, прошел по поселку слух, что как раз эта квартира намечалась сперва Коростылеву, но Василий Иванович, если его спрашивали и подначивали, невозмутимо отмалчивался или улыбался, когда шутники философски замечали: «Ну, да надо же где-то плодиться народу…» За первой Снежаной ждали теперь мужичка-Снеговичка, и барахсанские бабы, долго судачившие об этой истории, смеялись, завидки пряча, что Клавдя не девку родила, а сразу хоромы, ну, да ведь и Дрыль постарался, не подвел!.. — добавлял кто-нибудь к месту.
Гатилин, тогда только что приехавший в Барахсан, недовольный, что фамилия его тоже попала на язык острословам, будто ему и делать больше нечего было, кроме как организовывать для них загсы, поразмыслив, принял коростылевскую сторону. Сначала он хотел отмолчаться на парткоме, — мол, к людям еще не пригляделся, — но выступал Басов, и басовский азарт, может быть, и не азарт даже, а прямолинейность Басова возмутила его.
