Упрек этот, невольно и неожиданно обращенный к самому себе, несколько смутил Алимушкина. И Петру Евсеевичу едва ли не впервые подумалось тогда, что люди, даже такие сильные, как, например, Басов, тоже нуждаются в защите и утешении. Но думать так было странно, непривычно. Его мысль как бы расходилась с общепринятым на Аниве представлением о фигуре энергичного главного инженера.
Никто не сомневался, что при своей настойчивости Басов всегда постоит за себя. За дело, решил Алимушкин, да, постоит, а за себя — вряд ли… Слишком незащищенной и застенчивой казались Алимушкину та душевная нежность и мягкость Никиты, что на миг приоткрылась ему в нем в тот вечер.
Со временем все больше испытывая в себе жажду понимания и сближения с разными людьми, с удовольствием подчиняясь этой потребности, даже необходимости, ибо в этом видел Алимушкин одну из непременных обязанностей коммуниста, тем более партийного секретаря, он с радостным удивлением обнаружил, что и к нему тоже тянутся строители. Каким же он должен быть, чтобы тяга эта никогда не ослабла?!
«Я не молод уже, — думал Петр Евсеевич, как бы учитывая при этом все сделанное им, совершенное, и то, что еще предстояло сделать на стройке, — но почему же я испытываю иногда растерянность перед множеством функционеров от должности, что стоят на страже чужой мысли, как церберы? Если это трусость, то в ней, как и в активности всяких приспособленцев, как и в тупости торжествующего невежества, серьезная опасность, угрожающая сегодня делу нашей революции, научно-технической. Лишенных призвания, чести, совести, привязанных только к своей должности, а не к делу — таких функционеров узнать нелегко. У них не одинаковое обличье, разный образовательный ценз, разное положение и разные должности, но у них одинаковая суть. Это категория людей, которые, попросту говоря, сами не могут и другим не дают, словно собака на сене. Не дай бог, чтобы кто-то в чем-то оказался лучше их, — затравят при первой возможности. И я знаю, почему думаю об этом. Прежде мне нужды не было выходить из привычного круга: проект — дом, прораб — рабочие, план — будь добр, голубчик, к сроку… Прежде я был не то что пассивен абсолютно, но не касался задач крупного государственного масштаба, и иная ответственность лежала на мне. Да, мне приходилось проявлять инициативу, но лишь на рядовых объектах, лишь в пределах месячной или квартальной производственной нормы — это как закон. Перспектива, связанная с интересами масс, была сужена для меня предельно, в нее, как в узкую щель, не то что мысль, а и взгляд продирался с трудом и не дальше месячных показателей. Где уж там было видеть и думать о надолбах на пути прогресса, вставших перед нами здесь, хотя бы и в связи с басовским проектом… Нет, я не каюсь, я с ужасом думаю о губительной силе дурных привычек, о самой страшной из них — невзыскательности человека, нетребовательности к себе и другим, о рутине мысли, в конце концов!.. План планом, но душу надо вкладывать в работу, гореть, отстаивать правое дело решительно и до конца, — это, может быть, и есть творчество, которому Анива дает толчок. И в чем Никита прав безусловно — здесь есть возможность избегать стереотипного подхода как к человеческим проблемам, так и к проблемам техники, производства. Здесь не должно быть только малодушия…»
Среди прочих дел в планах Алимушкина на сегодня, в день перед перекрытием, оставался разговор с Одарченко и экскаваторщиком и шофером Романом Гиттаулиным. На парткоме поддержали предложение провести символическое покорение Анивы. Первый камень с надписью «Покорись, Анива!» поручали сбросить Гиттаулину, и Алимушкин, зная его почти стыдливую скромность, попросил Анку Одарченко прежде переговорить с ним — для Романа Анкино мнение могло оказаться важнее многих доводов Алимушкина.
Заслышав в гулком управленческом коридоре шаги, Алимушкин поспешно вышел, думая, что там Гиттаулин.
По коридору со снятой шапкой в руках, в широченном, нараспашку, тулупе вперевалочку шел, разглядывая увешанные графиками и плакатами стены, напарник Гиттаулина — Бородулин. Они поздоровались.
— Ты ко мне? — спросил Алимушкин.
Алексей замялся.
— Да так, — сказал он, — ищу тут одного человека…
— Никого не найдешь, все в штабе.
Опустивший было глаза Бородулин исподлобья стрельнул по Алимушкину и, видно, не то совсем сказал, что думал:
— Как у вас-то, в порядке все?
Алимушкин засмеялся.
— Контора пустая, разве это ни о чем не говорит? Гиттаулина не встретил?
— Нет, — помедлив, вздохнул Бородулин. — А мне вы ничего не скажете?..
Алимушкин понял, о чем он. Похмурил брови, будто зачеркивал где-то в себе самом невольную жалость к этому человеку, и, строго чеканя слова, ответил:
— Нет, ничего не скажу… Подумай сам, как дальше. Тебе ведь люди отказали в доверии…
И совсем упавшим голосом Бородулин еще спросил:
— А Басов как, не знаете?
— Басов?! Поговори… — пожал он плечами. — Но не думаю. Ты поставь себя на его место…
