В то время как Даша знала о нем, кажется, все, вплоть до неудачной попытки побега Алимушкина из ФЗО на фронт весной сорок пятого, сама она мало рассказывала о себе, и только по репликам Никиты и ее полушутливым-полусерьезным признаниям мимоходом Алимушкин представлял, что жизнь ее с детства сложилась неровно, были какие-то взлеты, падения, странные увлечения, — и это, наверное, закономерно, если учесть, что Даша рано осталась без матери.
В последний их вечер, когда они гуляли по Москве, Даша призналась, что одно время сильно увлеклась философией и была даже цель: добиться полной эмансипации женщины!.. Он бы не обратил на это внимания, но она так выразительно сказала — э м а н с и п а ц и и, — что перед Алимушкиным словно сверкнули стекла разбитого фонаря! Столько горечи и насмешки звучало в ее голосе. То прорвались ее давние, не забытые еще переживания.
Стояла сырая, по-московски слякотная, промозглая весенняя погода. Напористый ветер, казалось, безостановочно кружил по Садовому кольцу, разгоняя редких для позднего часа прохожих. Даша поправляла встрепанные ветром волосы, Алимушкин робко предлагал вернуться домой, но Даша отказывалась. Она была заметно взволнована, и Петр не догадывался, что именно сегодня ей хотелось высказать ему все, она начинала говорить и вдруг испуганно замолкала на полуслове, боясь, что он не поймет ее.
Она спешила, путалась. То об отце, то о себе, то снова о его «летописи», о его дневниках, которые помогала переписывать Малышеву, и этот скомканный поначалу разговор был похож на разбег, словно перед прыжком, когда Даша, оттолкнувшись от «обворожительных идей» эмансипированной женщины, уже без передыха говорила и говорила о себе, пока не кончила грустным признанием, что все ее мытарства, ее призывы — долой горшки и пеленки! — все это было страшной, пустой тратой жизни.
«В самом деле, как глупо! Досадно как…» — подумал Алимушкин. Он едва не произнес это вслух, но растерянное, еще пунцовое лицо Даши было таким чистым, неомраченным, что он только теперь и понял, как легко и хорошо стало ей от этого признания.
Дело-то, в конце концов, было не в эмансипации, а в том, что Даша не знала, как жить. Она, точно бабочка, порхала с цветка на цветок, ни о чем не заботясь и мало задумываясь, как живут, чем другие женщины, которым ох и не сладко бывает порой от тяжелой работы. Правильно сказала ей, Даше, ивановская ткачиха: непривычная, дескать, ты к бабьей-то доле…
Даша прожила у нее несколько дней, приглядывалась, потом спросила: что же делать? «Делать-то?! — усмехнувшись, ответила та. — Работать надо, деток рожать да поднимать. Не о себе ж думать, а чтоб и народ полнился, а как же!..»
Ткачих — да разве только ткачих! — их тысячи, таких простых женщин, на плечи которых равно легли и домашние, и государственные заботы. Со стороны смотреть — живут они так себе, в глаза ничем не бросаются. Есть много и получше их живут, да ведь не все-то они каждый день наряжаются… В кино разве только по праздникам ходят. А в будний день — работа, но в ней и радость. И мужья у них разные, есть и такие, что получку один за двоих, за троих несет. А скажи иной — сядь дома, нишкни! — и не согласится, не уговоришь, и ни паволоками, ни кримпленами не обольстится.
И, словно бы про себя, Алимушкин сказал Даше:
— Жизнь, в сущности, очень проста, но постигнуть эту простоту бывает иногда трудно…
Даша помолчала. Едва ли не слово в слово то же сказал отец.
Они давно подошли к ее дому, давно вошли в пустынный подъезд, где не было ветра, где тонко, по-комариному, гудел радиатор батареи и пахло хвойными ветками, забытыми кем-то на подоконнике. Не замечая Дашиного молчания, Алимушкин думал, что признание ее — больше, чем признание ошибок, и что иначе и не могло быть, и не могла не состояться рано или поздно их встреча, и этот вечер, и все, что было и теперь изменилось в нем к Даше или стало яснее, понятней, определеннее. Он пока не знал точно, что же произошло, но с губ его само слетело:
— Дария…
И Даша вздрогнула, понимая, что он не оговорился, он как бы дарил ей имя, выражавшее и ласку, и нежность, и уважение, и еще что-то, что было только его, Алимушкино, для нее.
— Дария, — повторил он смелее, — вы сами не знаете, какая вы!..
Он протянул руку, было коснулся уже ее волос, но Даша залилась краской и вдруг побежала, стуча каблучками, по лестнице.
— Даша! — окликнул он растерянно. — Приезжайте! Обязательно приезжайте на Аниву… Я буду ждать!
Она ответила ему оттуда, сверху, но эхо в лестничных проемах смешало звуки, он разобрал только свою фамилию, и понял, что Даша приедет. Да, приедет… Иначе бы она не засмеялась так весело, смущенно и, как показалось ему, счастливо.
На Аниву Алимушкин улетел с легким сердцем. И будущее, каким бы трудным оно ни было, его не страшило.
