Вразвалочку, нараспашку шел Алексей Бородулин мимо шоферов из головы колонны в хвост, к своей урчащей на малых оборотах машине и чувствовал, как смотрели они ему вслед — одни испуганно, недоверчиво, другие скептически и насмешливо, может быть, хотели крикнуть в его широкую, чуть согнутую спину, остановить, ведь кругом снежная топь, а они едва пробились через эту низинку, показавшуюся им сначала неглубокой, и было жаль им, если из-за глупого спора погибнет, захлебнется в снежном месиве еще один мотор. Но какая-то сила удержала их на месте, никто не крикнул, не остановил Бородулина. Они только вздрогнули, когда на морозе звонко щелкнула стальным замком дверца кабины, и у каждого что-то заныло ответно в груди, когда натужно взревел мотор и машина Бородулина нехотя, словно спросонок, дернулась назад.
Она все отползала и отползала назад, и странно было, что Бородулин не стоял на подножке, — он пятился, как будто чувствуя пробитый в снегу проход задними скатами, никто не понимал этого маневра, не понимали, как ему это удается, и все почему-то старались нагнуться пониже, увидеть, что делалось у него под колесами, и ждали, ждали, когда же наконец захлебнется, замолкнет почти на комарином писке мотор, лопнет натянутое до последних нервов напряжение и с матюками вылетит он из кабины, трахнет кулаком по утепленному капоту…
— Э-э… — протянул кто-то удивленно. — Да он просто драпанул от нас… Вон уже где!..
Машина Бородулина выползла-таки задним ходом из низинки, вот уже стала видна на взгорбке, как на ладони, даже полоса света просвечивала под скатами, снизу, вот она еще чуть подалась назад, словно сползала с ладони вниз, и все готовы были поверить, что он в самом деле повернет сейчас в Барахсан, но «ЗИЛ» замер, и вздох облегчения вырвался у шоферов: сорвался-таки, заглох! Однако это было мгновение — Бородулин переключил скорость, вывернул руль вправо и дал газ, Это им было слышно. Потом, как в замедленном кино, как во сне, он долго пережевывал скатами, овитыми тяжелыми цепями, снежное крошево глубокой траншеи, пробитой недавно колонной, и, как солдат из окопа, медленно поднимался под их взглядами на снежный бруствер, и, в последний раз буксанув по снежной пыли, врезался передком в целину, точно в масло, и пошел, пошел, подвывая, не переключая скорости, подрезая наст передним бампером, как ножом снегоочистителя. И странно — он забирал все круче, правее, туда, где наросты снега казались всем особенно глубокими и непроходимыми, но чем вершистее взбиралась машина, тем легче был ее ход — это видели все, слышали по мотору, который урчал, довольный, как собака, которой бросили кость. Мотор перестал пищать и зудеть, и то, что видели сейчас трассовики, было похоже на чудо — ведь машина шла целиной легче, чем по колее! Высунулся из своего вагончика Иванецкий, обманутый ровным гулом мотора, — нет, не вертолет, — и, поняв это, тотчас юркнул обратно. А ребята ждали, что Бородулин включит теперь вторую, третью скорость, и… что он там, асфальт, что ли, под снегом нашел?.. Но Алексей, не поддаваясь этому временному чувству легкости, которое он тоже слышал в моторе, забрал метров на двести в сторону и проплыл мимо них, разинувших рты. Не переключая скорости, по верхам, по едва припорошенной тундре, обогнал он колонну, как будто наметив ей ровной стрелой своего следа новое направление, и только тогда на минуту остановился, подумал и — уже до конца испытывая шоферское везенье и счастье — сделал крутой полуразворот, сполз передком в низину, нос к носу с машиной Гиттаулина…
Злой, красный, как рак, вывалился Бородулин из кабины. Круг перед ним чуть пораздвинулся, расступился. И сказал он о том, о чем и позабыли уже все:
— Двадцать три минуты… Маленькое опоздание…
— Ты ас, Бородуля! — первым признал Ромка. — Надо было сразу развернуть колонну задом наперед. Мы бы с тобой уже полтундры пропахали!..
