— Бросьте хмуриться, Никита Леонтьевич! — прокричал командир экипажа. — И так темно от туч… А то мы по колчам вас провезем, вытряхнем весь мусор, точно, Сеня?!
— Как пить дать! — отозвался напарник и чуть потянул рычаг, отчего вертолет запрыгал, как мячик, по синусоиде.
Басов беспомощно улыбнулся.
— В Барахсане не заночуете? — спросил он.
— Нет. Доставим вас — и сразу же в порт приписки. У нас тоже закон моря! — И подмигнул Басову.
Никита спустился в салон; подойдя к погрустневшему вдруг Алимушкину, положил ему руку на плечо.
— Полетишь с этим бортом, — прокричал он ему, — пока погода…
Алимушкин кивнул.
— Не переживай, брат, — Никита снова наклонился к уху Алимушкина, — Бородулин расшибется, но пробьет трассу.
— Да, проутюжит, — в тон рассмеялся Алимушкин. — Мне чего-то Витю Снегирька жалко. Не помял бы его твой ас… Как думаешь?!
— Не-ет… Вите это на пользу. — И признался: — Я бы и сам кое-чему у Бородулина поучился. Хватка у него зверская, железная.
— Так в чем же дело?! — усмехнулся Петр Евсеевич. — Засучай рукава и громи теперь направо-налево…
— Дело в том, что у меня ты рядом, а у него Снегирев.
— И вся разница?!
Никита пожал плечами. В скептическом «громи» Алимушкина ему почудилась не только насмешка, но и предупреждение насчет Иванецкого, и это отозвалось в нем досадой. Он не стал ни о чем переспрашивать. А Алимушкин, переждав рысканье вертолета, вызванное сильным порывом бокового ветра, прокричал:
— У них у обоих (имел он в виду Снегирева и Бородулина) характер еще не отстоялся, не знают, что через минуту выкинут. А нам наш уж поднадоел. Не так ли?!
Вечером, на совещании по зимнику, проходившем уже без Алимушкина, Басов рассказал о поездке на трассу, о сложившейся там обстановке. Не хотелось ему говорить об Иванецком, — может быть, потому, что всем хорошо помнилось, как Басов отводил возражения против его кандидатуры, а теперь он и сам не знал, как быть с ним дальше. Но как факт признал:
— Иванецкий, хотя медицина и поставила свой диагноз — что-то вроде расстройства нервной системы, — подвел нас. Не выдержал трассы…
И замолчал. Гаврила Пантелеймонович, разумник, выручил его своим вопросом.
— А какое же твое мнение теперь, Никита Леонтьевич, — говорил он врастяжку, — о Бородулине?
— Да такое же, как и твое, Гаврила Пантелеймонович! Что Бородулин самозванец, это пока не большая беда, мириться можно. Главное, конечно, суть человека. По замашкам он артист или анархист — сразу не разобрал, но колонну проведет, не сомневаюсь.
— Провести-то проведет, — повторил Силин, — а сколько у них машин теперь — одиннадцать или двенадцать?
— Двенадцать.
— Дюжина… А останется, дай бог, пять или шесть… что нам от этого?
— Машины есть и на устье. Расконсервируем. А от Бородулина нужен зимник, трасса!
— Нас так и не подключишь? — заранее обижаясь на Никиту за отказ, спросил Коростылев. А смотрел на Анку, чтобы поддержала его. Ведь вместе просить сподручнее.
— Подключу, — засмеялся Никита. — С завтрашнего дня начинайте строить мост на Сиговом ручье. Леха Дрыль у тебя еще цел, работает?
— Цел, — под общий смех признался Вася, не понимая, к чему это.
— Назначь его бригадиром. Он как-то заикался, что есть у него насчет полярных мостов какая-то гениальная идея…
— Вся идея у него в Клавке! — пошутил кто-то.
— Мужичок простоват, да тороват, — поддержал Басова Силин. — Да и я помогу, если что…
— Вот и договорились, — подвел черту Басов. — Чтобы к возвращению колонны мост через Сиговый был. Так и так — ручей этот нам не миновать…
После совещания Силин задержался у Басова, вопросительно посмотрел на него:
— Ну, а чего не досказал?!
— Я, Гаврила Пантелеймонович, хотел там остаться, — неожиданно признался Никита и покраснел, — на зимнике…
— Ну и остался бы, — засмеялся Силин. — Думаешь, без тебя тут не справимся?! Хотя… Там бы твой авторитет пострадал больше.
— Почему? — удивился Никита.
— А Бородулин не хуже тебя мужик, поди, будет. А может, и получше.
— Чем же? — Никита с интересом посмотрел в глаза Силину.
— Хо, чем! Да мало ли… Его пулей не пробьешь, а ты осечку дал раз — и скис уже. Думаешь, это не заметно?..
Насупив жиденькие, углом к переносице, брови, Гаврила Пантелеймонович сосредоточенно курил, точно и разговор уже кончен, — докурит сейчас только и пойдет… Но, аккуратно стряхивая с папироски пепел, он исподлобья поглядывал на Никиту и не спешил, ждал: скажет тот еще что ай нет?! Басов же и о сигаретах забыл. Сидел несколько минут задумчивый, отрешенный, потом порывисто поднялся и, зажав руки под мышкой, заходил, затанцевал по кабинету.
— Не маячь, чего порхаешь-то! — бросил с укором Силин.
Никита уловил в его голосе упрек, но упрек, похожий скорее на утешение. Глаза у Силина спокойные, все понимающие. Ему ничего не надо объяснять, но он все-таки сказал:
— Отдам еще один приказ — и дело с концом. А кто виноват? Я?! Конечно, я… Но почему я все время о нем думаю?
— Должность такая, — не настаивая, вздохнул Силин. — Не ты один, все друг за дружку думаем…
