Они закурили, испытывая друг к другу признательность и симпатию, которая, раз возникнув и вовремя угаданная, легко переходит у мужчин в дружбу. Роман, проведя расческой по черным, вороненого блеска волосам, отозвавшимся электрическим треском, улыбнулся Бородулину краешком тонких губ и, подавшись вперед, молча следил за тундрой, бледным полотном стлавшейся под колеса. Он старался понять, каким чутьем или зрением, по каким приметам угадывает Алексей путь, с лихой небрежностью ведя машину по малозаснеженным местам. Сколько он ни пялил глаза, так и не заметил ничего выдающегося… Однако же было что-то важное, что знал и понимал в этой дороге один Бородулин, иначе бы ползли они, как черепахи. От обиды, гневом ослепившей глаза, — как можно: смотреть и не видеть, видеть и не понимать? — Роман зажмурился, ругая свои плохие глаза, и просидел так несколько времени, будто решая загадку. Немного успокоившись, он почувствовал, что дорога укачивает, и тут же чуткое татарское ухо уловило надсадный подвыв в моторе. Роман взглянул на Бородулина — тот искоса резанул его быстрым, лукаво смеющимся взглядом и слегка переложил руль. Роман опять прикрыл глаза… Ага, мотор снова начинает завывать, и — точно! — Бородуля отворачивает. Ведь так все просто: глубже снег — больше нагрузка на колесо, значит, надо брать в сторону!.. Поняв разгадку, Роман не выдержал:
— Ты по чем дорогу угадываешь, а?!
— По цвету, — снисходительно сказал Бородулин.
По цвету? По какому цвету?! Снег везде одинаковый, серый, как старый больничный халат, байковый и давно застиранный. Только снег еще отсвечивает на гривах синевато-фиолетистым соком — это блеск подмерзшей слюды, на которую давит и отражается в ней то серая, то дымчатая густота неба. И зачем Бородулин обманывает его — никакого цвета на снегу нет!..
— Да не-ет, — Бородулин воспринял его обиду с улыбкой, — ты приглядись… Вот видишь, слева — там обрыв и снегу больше: тени густые, почти черные, а справа беленькая полоска-горбик… Если хочешь, свернем, только диффер откапывать ты будешь… Согласен?!
И добавил для убедительности:
— Я секреты за пазухой не держу.
— Зачем откапывать, зачем диффер?! Езжай прямо, дорога есть!.. — затараторил Ромка и вдруг сам понял: — Ты идешь по прижиму?!
— Точно, прижим! Как догадался? — спросил Бородулин. — Неужели цвет разобрал?.. Тут острый глаз нужен, привычка, как у охотника, чтобы прицелился и — бац! — в ухо…
Прижим — есть такое понятие на дорогах Севера, когда трасса прижимается одной колеей к скалам, а с другой стороны зависает над пропастью. На таких дорогах попал на раскат или тормознул не вовремя, машина — юзом, тогда не зевай, выпрыгивай, а то загремишь с ней в последнем своем сальто-мортале. Это уж какая нужда заставляет водителя ползти на прижим! Обычно находится объезд, поэтому и среди старых шоферов не всякий слыхал о прижимах. Роман Гиттаулин знал, и Бородулину это нравилось, — выходит, не ошибся он в татарине… Правда, сейчас они шли скорей осередышем, чем прижимом. Их сжимали не горы, не скалы, а глубокие овраги, по вершку меж которыми вел Бородулин колонну. Забурись они в овраг, беды особой не случится, но поковыряться придется изрядно.
— Значит, по цвету угадал? — повторил свой вопрос Бородулин.
— По голосу! Я думал, ты слушаешь, как мотор ревет…
— С тобой не пропадешь! — засмеялся Алексей.
— С тобой тоже…
Бородулин взял чуть в сторону, и в боковое зеркальце Гиттаулину стали видны тяжелые, неповоротливые туши других машин — как стадо слонов, шли они за своим вожаком цепочкой. Привычно светились, мигали подфарники, и Роман был рад за свою машину — комиссар тоже показывал на ней высший пилотаж, не отставал ни на шаг. Молодец, однако…
— Ты зачем все время влево берешь, зачем? — спросил Ромка, пожимая недоуменно плечами. — Нам запад нужно, а запад на правой руке…
— Тут лучше дорога, объедем, — успокоил Алексей. — Ты в Барахсан надолго?
— Насовсем — это надолго или нет?!
— Ничего, срок приличный, — согласился Бородулин, забирая еще круче. — Ты шофер только?
— Я с пионеров в технике, — торжественно, как со сцены, произнес Роман. — Был авиамодельный кружок в Казани у нас — ходил, кружок юных трактористов — ходил, кружок пения — ходил, потом бросил кружок, ходил на свалку, собирал старые части для мотоцикла. Такой конь получился — с трамплина можно прыгать!.. Гиттаулин стал бы на нем первый гонщик, честное слово!
— И что?
— Мне автоинспектор талон на него не дал…
— А мотоцикл конфисковал?
— Точно! Чтобы, говорит, не взорвался…
— Потом армия? — спросил Бородулин как о само собой разумеющемся.
Ромка кивнул:
— На тягаче «сигары» таскал! А ты?
— Я тоже таскал… — неопределенно ответил Бородулин.
— Мне много денег нужно, — пожаловался Роман, — а так бы я сюда не поехал… Мне сказали: ты комсомолец, а в Барахсане трудная работа, там длинный рубль платят. — И вздохнул: — Обманули! Рубль совсем не длинный, обыкновенный самый…
— Чудак! Тебе километрами, что ли, мерить?
— Не-ет, мне друг рассказывал, чуваш: длинный рубль во-от такой… — Ромка развел руками чуть не на метр. — Ему самому раз такой дали…
