— Ладно, покури пока там, — вздохнул Бородулин. Надо было самому взбираться на скалу.
— Давай я пойду! — вызвался Снегирев.
— И я, командыр? Я готов! — встал перед ним Гиттаулин.
Алексей не любил пытать одну удачу дважды. Дурость, конечно, предрассудок, ведь так же, как и он, спрыгнули остальные. А теперь и вовсе, когда дело сделано, оно кажется пустяком. И если бы не лезть еще в эту проклятую гору!.. Так что, может, их послать? Снегиря?! Уж комиссар на радостях постарается! На радостях он горяч… А Ромка вот молодец — железные нервы! Как сказал: «За тобой, командыр!» — так и сделал. Прыгнул, еще и пыль не осела. И с благодарностью к Гиттаулину подумал о себе: «Первым-то хорошо, когда за тобой другие… Выходит, мало пройти, надо еще так хвостом вильнуть, чтобы за тобой побежали… Собачья же это должность — распоряжаться людьми, — решил он. — Если на этот раз пронесет, не возьмусь больше. Ни кнутом, ни пряником не заманишь. Привезу экскаватор, Ромку с собой заберу подменным — и баста!..»
И глаза Бородулина уже приказали Гиттаулину: иди — оставалось только повторить это вслух, и он уже поднял руку, чтобы махнуть ею: «Дуй, Ромка, да с ветерком!..» — но Снегирев, предугадавший решение в этом резком рывке руки к плечу, перехватил Бородулина за локоть. Он схватил его цепко, вызывающе посмотрел в глаза, словно знал все, о чем думал сейчас Бородулин, и, сцепившись со Снегиревым взглядом, Бородулин понял, что когда трусит в отряде хоть один человек, он не может, не имеет права отказать комиссару встать на его место. Рука Бородулина вяло опустилась.
— Э-э-а! — безвольно вырвалось у него. — Кидайте жребий, сами решайте!..
Достал из кармана гривенник, опустил Снегиреву в ладонь. Тот подбросил монету с пальца, на лету поймал в кулак.
— Моя рэшка, твой орел! — торопливо выкрикнул Гиттаулин, наклоняясь к самой ладони Виктора.
Сверху, через плечо, заглядывал Бородулин. Думал, что должен выпасть орел. Сам не играл на решку.
— Рэшка!..
Молча проводили они Гиттаулина взглядом. Роман взбирался на скалу, цепляясь за канат, кинутый Остряковым.
— Да-а, два орла не бывает, — пожалел Бородулин.
— Что ж, — Снегирев задумчиво повертел и спрятал монету в карман, — это последний жребий, который я проиграл…
И столько грусти послышалось в его голосе, что Бородулин, со смешком протянувший было руку за гривенником, раздумал и полез за папиросами.
— У тебя не жребий, — сказал он равнодушно, — у тебя судьба, ее не объедешь… Не попрешь на нее, — как будто угадал он давешние мысли Снегирева, и Виктор зарделся.
— Ты бы мог дать мне это право, — ответил он с укором. — Для меня это, может быть, подвиг…
— Эх, Снегиречек, Витя-а-а… — перекосился, как от зубной боли, Бородулин. — Комиссарская у тебя душа! У нас с тобой самая дрянная работа, а ты… Смотри не скажи ребятам, а то они тебе такую эпопею устроят!.. Подвиги после будут, когда в Барахсан вернемся. Вот тогда качай, расписывай, вербуй себе добровольцев, а сейчас нам еще на устье так придется повкалывать, что и без красивых слов тошно будет.
— Тебе легко говорить…
— А у тебя что, на языке гиря?! — усмехнулся Бородулин.
— Ты не издевайся, — улыбнулся Снегирев. — Я понимаю, дело не в словах, но все-таки первым пошел на риск ты! И не ради спортивного интереса, скажем так. Тогда — чего ради?!
Опершись широкой спиной о борт машины, Бородулин запахнул тулуп. Подумал, повертел в пальцах окурок, зло откинул его с ногтя далеко в снег.
— Иди-ка ты, комиссар, со своей культурой в массы! Я хочу жить просто, по-обыкновенному…
— Как «просто»?!
— Чтоб не приглядывались ко мне да не принюхивались. Я чернорабочий, по договору работаю, по найму. Вот ваши условия, вот мои. Сделали, рассчитались — баста! В остальном не идея мне хозяин, а я ей. Я, брат, это давно понял…
— Шикарно устроился.
— Не за твоей спиной… И не шей политику, комиссар! Я знаю, где мое, где чужое.
— А совесть?! Или ее ты в расчет не принимаешь?..
— Совесть? — Бородулин как-то поскучнел, весь запахнулся в тулуп. — Совесть, Витя, — это особый детонатор в каждом человеке. Ты, не зная секрета, не суйся ни с политикой, ни с голыми руками — голову оторвет!.. — И вдруг добавил ненужное уже, лишнее, но обидное, только чтобы досадить Виктору: — Ты небось завидуешь, что зимник у меня в кармане. А с Иванецким вы бы знаешь где еще телепались!..
— Вот-вот, — засмеялся Виктор, сам удивляясь тому, что бородулинские слова не задели его всерьез. — Только-то в вожаки вырвался, а уже сорваться боишься… Не созрел еще, значит. А горки есть круче этой… — Он кивнул на сопку, к обрыву которой подбирался, урчал где-то там, наверху, набирая скорость, гиттаулинский «ЗИЛ».
Бородулин, будто он сделал свое дело и последние слова Виктора к нему не относились, или потому, что гул «ЗИЛа» напоминал ему пережитое самим, но еще не выплеснулась из груди радость победы, — он, как бы опьяненный ею, простил Виктору его запальчивость, распахнул полушубок и, смеясь, накрыл Снегирева полой. От неожиданности тот не успел выскользнуть из его лап. А когда наконец выпустил, сказал примирительно:
