Глядя на молодое, нервно расслабленное лицо Виктора Снегирева, обычно живое и жизнерадостное, а теперь с опавшими темными кругами под глазами, можно было поверить, что Виктор устал больше других. С этим прыжком на лед, всего час назад казавшимся невозможным, а теперь открывшим прямую дорогу к устью, он испытывал непонятную опустошенность в себе или грусть… Он понимал радость измученных ребят, повеселевших не от ожидаемых полуторасот полярных, а от сознания, что окончены их злоключения. Самое страшное позади. Они великодушны сейчас, никто даже не задирает Острякова. Что ж, этот день они еще не раз вспомнят, и трассу, и Бородулина с его трамплином, — из были это когда-нибудь станет для них легендой… Он не завидовал Бородулину. Но с тех пор, как машина его осталась замерзать в тундре, он стыдился их упреков. Другие преодолевали торосы, прижимы, сушенцы — ему больше приходилось работать штыковой лопатой, и он остервенело пробивал ею смерзшийся снег, и проклятия и ругань его были настолько же неумелы, насколько искренни.
— Трудовой подвиг!.. — смеялись ребята, показывая на его окровавленные ладони.
А в общем-то от подвига он оказался здесь далеко. Сейчас спасти от беды другого — просто долг, как заметил однажды Толя Червоненко. Возможно, он и прав… Самому Виктору, раз и навсегда, кажется, поделившему мир на два лагеря, на два цвета, не приходило в голову, что чувство облегчения, радости, чувство отрады, смешанное и с горечью, какое испытывали его товарищи, празднуя «приземление» на Аниву, может быть выше чувства достижения конечной цели, а они еще и до складов-то не дошли. К тому же их зимник — только начало большой работы, и не просто будет вывезти с устья все грузы — до последнего ящика, до последней гайки, болта, заклепки! И ему хотелось сейчас наперед предусмотреть все, чтобы не было потом срывов, схода машин с трассы. Он пытался анализировать, пытался понять, когда, почему Бородулин решил изменить маршрут. Вспомнил, как после отъезда Иванецкого он подошел к Бородулину с развернутой картой, спросил:
— Ну, командир, какой дорогой пойдем?
И командир, не удостоив вниманием ни карту, ни рассуждения, приготовленные Виктором, спокойно ответил:
— Поворотов много, а дорог одна…
Теперь эта фраза не казалась ему случайной, он находил в ней смысл, не понятый им раньше. Ведь не только на трассе, но так и в жизни: поворотов много, а дорог одна! И кто-то идет впереди, кому-то ты мешаешь, кто-то тебе… Где взять уверенность, что ты не заступил путь другому?! И каким же должен быть тогда человек, за которым идут тысячи, миллионы?..
Отказавшись от спирта, Виктор бродил вокруг теплушки, прислушиваясь, как странно скрипит под ногами снег, точно крахмал в стеклянной банке. За стенкой слышались неразборчивые голоса хмельных от усталости и полярного пайка парней. Толя Червонец, перекрывая всех, затянул вдруг высоким голосом:
Кто-то подхватил — низко, фальшиво. Толя оборвал песню — не так!.. Словно проснувшись, в теплушке заговорили все разом — будто прошумел ветер. И, не успело все замереть и затихнуть, Толя снова повел:
Виктор, подтягивая прицепившийся и к нему мотив, пошел вдоль колонны. Вглядываясь в сумеречную и безмолвную ночь, в пологий, потерявший четкие очертания берег, он почему-то представлял не тундру, не Заполярье, а бескрайнюю даль зеленых степей, и ему казалось: если прислушаться, то, может, ударит спросонок перепел или защебечет жаворонок, поднявшийся над росной травой выше сумерек, куда-то в заоблачье, где уже играет светом утренняя заря.
Ему стало тепло, жарко пылали щеки; он поднял клапана ушанки и вдруг понял, что в самом деле слышит тонкий, как комариный писк, звон колокольчиков. «Мерещится… Не рано ли галлюцинации начались?! Надо скорей в машину!..»
— Снегирев, ты ж не пил, а хмельной вроде?! — добродушно встретил его Бородулин. Сам на вид как стеклышко — тоже не пил, хотя… кружка перевернута.
— На улице колокольчик звенит, — растерянно признался Виктор. — Я и уши снегом тер, а он все равно звенит. Показалось или что?..
Ребята понимающе рассмеялись. Простили как шутку.
— Татарин! — нарочито громко приказал Бородулин. — Чего ты ерзаешь за столом? Сходи-ка. Послушай…
— А почему я?! — обиделся тот.
— Ты же, как рысь, ночью видишь!..
— Гм!.. — только и сказал Ромка, но пошел.
Через минуту вернулся.
— Звенит! — подтвердил бесстрастно.
— Есть еще охотники убедиться? — посмотрел на хохочущих парней Бородулин. — Вот черти, придется самому идти… Ладно, бушуйте тут, — снисходительно разрешил им. — Скоро тронемся…
И по этим последним, брошенным скороговоркой словам Снегирев понял, что Бородулин тоже не отдыхал тут, думал, как им дальше, и решил поторопиться.
