Серпантиновая колея дороги, по которой пробились сюда, была слишком узка, чтобы развернуть колонну в обратном направлении. Ближе к Аниве вершок стал острее, у́же, крутые овраги сжали его, и теперь, глядя в их снежную глубину, оставалось дивиться везучести и уверенности Бородулина, с какой он пропахал по самому острию складки. Черт с ним, пусть бы они потеряли сутки, только бы вывернуть назад!.. Но как?! А Бородулин еще и издевается над ним, да и над всеми: все о’кэй да о’кэй!.. Грубость, мат-перемат, даже кулак в морду — что угодно мог ожидать Виктор от Бородулина, ничему, пожалуй, не удивился бы, да и шоферня народ пуганый, не сдрейфят, но такого удивительного равнодушия, почти презрения к ним, к себе Снегирев не ожидал, не понимал просто. «Вот гад, — чуть не выругался он, — как я его сразу не раскусил?!»
Они собрались в третьей по счету от головы машине, где в клетушке, обитой двойным войлоком и фанерой, почти круглые сутки дымила «буржуйка». Посередине кузова скобами приколочен стол. На боковой стенке, под лампочкой-двенадцативольтовкой, висела комиссарова радость и гордость, путевая стенгазета с шаржем на лучшего водителя трассы — физиономия была весьма похожа на гиттаулинскую. Здесь пахло по-домашнему щами и кашей и никогда не выключалась на столе батарейная «Спидола», а если и выключалась, то ее сменяла тонкострунная балалайка рыжего, как огонь, повара Толи Червоненко, — и все это было нужно и уместно тут, где коротали недолгое время отдыха усталые трассовики.
И вот друг перед другом налицо — восемнадцать человек, рослых, здоровых, измученных дорогой и надеждой и впервые сердитых, обиженных на Бородулина.
— У тебя кипяток кончился? — недовольно спросил Бородулин примолкнувшего Червоненко. — Живо!..
Червоненко с его вечной склонностью к шуткам, прибауткам, хохмочкам, за что, собственно, и попал в отряд как человек не шоферской специальности, прищелкнул языком, словно каблуками, повернулся направо, крутнулся налево, чем-то звякнул, чем-то грякнул — и все это в мгновение ока, и вот уже и кружки, и полуведерный белый чайник, и большая эмалированная миска с горкой пиленого сахара явились сами собой на столе. Толя стряхнул вафельным полотенцем воображаемую пыль, перевесил полотенце через согнутую в локте руку, как салфетку, и выгнулся в почтительном ожидании — заправский официант…
— Чай готов, извольте кушать! — доложил он смиренным, посаженным табаком голосом, но тут же осклабился в белозубой, во весь рот, улыбке. Подскочил к Бородулину, помогая ему стянуть за рукав тяжелый полушубок, сам приговаривал: — Снял я с барина пальто…
— Какой он барин! — раздался чей-то раздраженный голос от печки. — Он теперь Иван Сусанин…
Бородулин воткнул в жестянку из-под консервов папиросу, пододвинул к себе с кипятком кружку, бросил туда несколько кусков сахара, задребезжал ложечкой.
Его усталое, будто задреманное лицо, припухшие, неподвижные веки, тяжело ссутуленные, покатые плечи и вся его поза человека крайне изнуренного, замерзшего, безвольно дотрагивающегося пальцами до горячей кружки, — все выражало равнодушие и скуку смертную. Он, казалось, отсутствовал здесь, но Снегирев знал — Бородулин не такой человек, чтобы внезапно размагнититься. Другое дело, что так вот и кошка прижмуривает глаз, делая вид, будто не замечает высунувшегося из норы мышонка, — караулит момент. Бородулин давал людям время расслабиться, выговориться, вылить злость, и уж наверное был у него план, иначе бы не слушал он с безмятежностью, как гудят, подзуживают друг друга мужики, перемывают ему, да и комиссару косточки.
Опорожнив одну кружку, Бородулин кивнул, чтобы Червоненко налил еще, — тот исполнил, — а сам кротко посмотрел на говорунов.
— И вы пейте, пейте!.. Чайком полезно побаловаться, — сказал это с намеком в голосе и опять замолчал.
Снегирев уловил за этой безобидной фразой нечто большее. Ему, комиссару, нечего было сказать ребятам, нечего предложить им, а Бородулин смутно, расплывчато, но уже обещал что-то. И Виктор вспылил:
— Слышал, как народ высказался? Сусаниным обозвали!..
— Остряки!.. — равнодушно вроде, но и тут с намеком на одного больно уж задиристого шофера сказал Бородулин. И вздохнул: — Не по Сеньке шапка.
— А чего ж ты тогда собрал нас, чего маринуешь?! — сразу взвинтился вечно визгливый Остряков, замыкающий колонну.
Бородулин чуть повел бровью в его сторону:
— Надо же вам силы собрать! Впереди час трудный…
— Час?! — Снегирев был готов задохнуться от такой наглости. — Час!.. Да нам суток не хватит, чтобы вывернуться…
Бородулин отставил кружку, поковырял спичкой в зубах, закурил. Все наконец замолчали, никто не решался лезть на него первым задираться. Поди-ка, что у него на уме!..
— Ну-у?! — Бородулин полуобернулся, чтобы взглянуть: никто там не затевает ничего? — Раз народ не скулит, значит, ждет команды…
— Народ безмолвствует! — с учтивым актерским превосходством заметил Червоненко.
Бородулин секанул по нему взглядом, и тот сразу шмыгнул куда-то, растаял, растворился, хотя и деться-то было некуда.
