Потрескивали поленья в печи, тусклые лампочки-двенадцативольтовки светили над столом и за печкой, где размещалось кухонное хозяйство Червоненко. Гримасничая, подмигивая, дурашливо шикая друг на друга, покуривая «Приму», разомлевшие от ужина шоферы с любопытством поглядывали на Гиттаулина и Снегирева, подозревая тех в сговоре. Не иначе, как и Бородулин вернется, тоже звон подтвердит. Ишь озорует там на разные голоса!.. То своим, то потише, как будто бабьим голоском, но слов не разобрать.
Войдя, Бородулин весело посмотрел на Снегирева, и растерянное изумление было в его голосе:
— Не то бог местный пожаловал на пирушку, не то чукча!.. Твердит, как заведенный: «О, лёса советы, лёса советы…» А оленей, — продолжал он недоуменно, — почему-то к моей машине привязал, к передку… — И, осуждая, покачал головой. — Никто по-местному не кумекает?
— Я! — подскочил Червоненко. — Могу хоть с марсианского перевести… Если, конечно, по-русски говорить будут.
— Иди ты со своим Марсом! Может, татарчонок?!
Ромка глупо улыбался.
У Снегирева, когда Бородулин повторил со знакомой интонацией: «Лёса советы, лёса советы», как от чего-то давнего, дорогого, сладко кольнуло сердце.
— Правда?! — спросил он.
— Вот Фома, когда ты мне верить станешь?!
— Это Вантуляку, хозяин тундры… — И вскочил, отыскивая шапку, куда-то запропастившуюся.
Упрямый Червоненко, не поддаваясь розыгрышу, прятал шапку за спиной, сам спрашивал:
— Хозяин с бубенцами, шаман, что ли?!
— Сам ты шаман! — улыбнулся Снегирев, заметив наконец, где шапка.
А с улицы как-то неуверенно поскреблись в дверь. Ребята примолкли, но кто-то уже втискивался внутрь с облаком морозного пара, вполне похожий на человека, — приземистый, о двух ногах, руки в растопырку, одет не в тулуп, не в шубу — вроде как медвежья шкура была на нем, а лицо укутано пышным меховым капюшоном заиндевелым. Быстро оттаяли и засверкали бруснично первые капли, и стали видны веселые раскосые глаза гостя. Он радостно кивал во все стороны, степенно кланялся, приговаривал:
— Лёса советы, о, лёса советы, барахсан, барахсан!..
— Вантуляку, ты?! — подошел к старику Снегирев и протянул ему обе руки.
— Однако, я, Вантуляку, — улыбнулся нганасан. — А ты кто?!
— Не узнаешь?! А Барахсан помнишь? Аниву. Порог?! Лёса Басов помнишь?! Анка помнишь?! — невольно сбился он на назывную речь, чтобы быть понятным старику. — Я — Витя, Снегирев — десант, десант! — кричал он в лицо старику, а сам распахивал на груди тулуп, будто только это и мешало старику узнать его.
Вантуляку согласно кивал, улыбался. Послушно дал обступившим его парням стянуть с себя парку и, не упуская из виду Снегирева, вполголоса, словно про себя, повторял за ним:
— Лёса Басов помню, лёса Анка помню, лёса Анива тоже помню и десанта помню… Однако ты!.. — Он ткнул пальцем в Снегирева. — Зачем кричать, зачем пугать тундра, я тебя и так помню… Ты цок-цок — кино! — И неожиданно с уморительной точностью принял позу Снегирева с фотоаппаратом в руках. — Ты — Витя, так, однако, да?!
— Та-ак! — обрадовался Виктор и объяснил всем: — Мы с ним с первого десанта знакомы… Он тогда название нам подарил, городу… А когда фотографировался с нами, все говорил: «Кино, кино…»
Вантуляку уже посадили за стол. Не перебивая рассказчика, он отламывал от ломтя хлеба щепотками мякиш, пробовал мороженую телятину и колбасный фарш, поглаживал поллитровую алюминиевую кружку с дымящимся чаем, которую спроворил Червоненко. Он все пробовал, но словно стеснялся или ждал чего-то, не начинал есть и, поняв наконец, что гостеприимным хозяевам подсказать надо, громко втянул в себя винный воздух, сердито обрушился на Снегирева:
— Давай кино, Витя, ты говорила — кино будет!..
— Да в Барахсане, — попробовал объяснить Снегирев, но старик и не слушал:
— Ай-яй-яй!.. Кина нету, спирта нету… Давай спирт, спирт, однако, есть!..
И ребята все похватались за животы. Ну, дает старик, молодец… С ходу быка за рога!
Червоненко, которому бородулинский взгляд был как затрещина, мигом исполнил.
— Барахсан, барахсан, — лизнув теперь из другой кружки, похвалил Вантуляку. Добавил в спирт кипятку, слегка раскрутил кружку и опрокинул в себя. А выпив, долго и изумленно мычал, потом по-русски широко утерся рукавом.
— Вот это «северное сияние»!.. — причмокнул от восторга Толя.
Старик, не донеся кусок мяса до рта, принялся вдруг объяснять:
— Вантуляку с Вачуга, однако, бежит. И оленки шибко бегут. И холод не отстает, тоже шибко бежит. Мороз как коча, хи-и-итрый, — лукаво сощурился старик. — Где иголка прошла, там коча пройдет, где коча пройдет, там мороз пройдет. В парку зайдет, в кость сядет, а Вантуляку, однако, поет! Раз поет, два поет — слова кончаются, а мороз не уходит. Вантуляку зубами стучит, мороз тоже стучит. Тогда, однако, и Вантуляку хи-и-итрый. Он бац стакан, а мороз — пши-и-и, однако, и нету… Молодец Вантуляку! Так, однако, лёса Витя?!
— Ешь, ешь, Вантуляку, — согласился Виктор.
